Но, ладно. Я всю ночь провёл здесь с Омотэ, а на рассвете собрались мы в Зале Сюнко. Император задавал тему, мы сочиняли. Тишина, цикады трещат, вот-вот взойдёт солнце… Тут микадо вдруг спрашивает меня, почему воспалены глаза? Не мог же я ответить, что угощался с Омотэ шаосинским рисовым вином и путаоцзю, и немного пересидел за столом? Отвечаю скромно и сдержанно:
— Ночь прошелестела
Страницами старых книг.
Не искал мудрости.
Привычный плен
Ночной бессонницы.
Тут император обращает внимание на то, что глаза воспалены и у Инабы. Спрашивает, что, тоже бессонница? Тот возьми и ляпни:
— Прошлое за тобой.
Сегодня одна Пустота.
Слёзы ушли в песок.
Памяти горькая соль.
Путь мести и тьмы.
Я сразу понял, что адресовано это мне, причём явно заготовлено заранее. Говорю же, импровизировать он не умеет. Переделать на ходу — это тоже не для него. Ответить микадо «за тобой?» в здравом уме Инаба не мог, видимо, думал, что представится возможность сказать это мне приватно.
Благодушно отвечаю безумцу:
— Через трупы врагов
Непросто прийти
К самому себе.
Опусти катану.
Послушай ночную цикаду.
Он отвечает:
— Все мы подобно
Листьям,
Упадём на землю.
Не нашёл смысл в жизни,
Ищи в смерти.
Ну не дурак ли? Говорю ему полушёпотом:
— Я искал смысл,
Разворачивал свитки мудрых.
Провёл черту на листе,
Она кончается.
Это ли смысл?
Инаба в бешенстве глядит на меня и талдычит свои заготовки:
— Я прорывался сквозь дни,
Но сломался в бою.
Слышишь дробь барабана?
Это музыка гибели.
Песня катаны.
Тут честно скажу — я просто ничего не понял. А тем временем в зале шум, микадо хмурится, придворные морщат носы, заданная тема импровизаций «Ожидание рассвета». Я и говорю Ацунари, напоминая о теме.
— Ходишь по краю пропасти
С завязанными глазами.
Плачь сейчас, чтоб не заплакать
Когда упадёшь.
Не упускай рассвет.
Император даёт новую тему: «Истинное безмолвие» Понятно, что это намёк Инабе: «Умолкни, мол, дурень». Ацунари, кажется, понял. Испросил разрешения удалиться и исчез. А вечером разразился скандал: глупец пытался удавиться, да балка не выдержала. Он с грохотом упал, по счастью, рядом через стенку были слуги и придворные. Его оттащили к лекарю, а на столе нашли свиток.
«Оцепенели реки.
Горы предали веру.
Разбилось небо.
Земля спит давно.
Не буди её. Усни сам…»
— М-да, — Тодо не знал, что сказать. Скорби придворных казались ему пустыми и мелкими, но глупо было говорить это человеку, который явно относился к ним также. — А его связь с Харуко? Эти стихи, по-вашему, незначимы?
Принц замялся и даже смутился. Он явно недоумевал и ничуть не верил в виновность Инабы, хоть и не любил его. Несколько минут Наримаро размышлял, потом медленно, думая над каждым словом, проговорил.
— Для убийства нужно, чтобы она смертельно оскорбила его. Тогда он мог бы попытаться пристрелить одной стрелой двух куропаток: свести счёты с ней и досадить мне, испортив дорогое мне камисимо. Но это на него не похоже. Он неповоротлив, но силен, и со мной свёл бы счеты по-мужски. Что до Харуко, думаю, решив убить фрейлину, Инаба прикончил бы её не здесь, а в своей спальне, причём, основательно подготовился бы и всё продумал, вплоть до того, куда после спрятать труп. Говорю же — он не способен на импровизации. А эти напыщенные фразы? Да он просто был пьян. По трезвому делу он никогда не назвал бы её «любимой»! В его устах это невозможные слова.
— Удивительно, что саму Харуко не обеспокоило это послание…
— Я не знаю, была ли Харуко совсем уж дурочкой или нет, — вяло отозвался принц, — но то, что я о ней знаю, не говорит об уме. Мне кажется, чем напыщенней было послание, тем больше бы оно ей понравилось.
— А что вы вообще о ней думаете?
— Боги! Ну что о ней можно было думать? — напрягся Наримаро. — Самодовольная глупышка, мнящая себя красавицей.
— А Инаба?
— Думаю, он просто находился в сумеречном состоянии духа, и это проступало во всем, что он писал. Может, я не прав, но от этих строк отдаёт какой-то неуместной драматичностью.
— А разве само это убийство не театрально?
— Да, но именно поэтому нельзя забывать о Абэ Кадзураги, которому тридцать с небольшим, и Юки Ацуёси, помешанном на театре. Грохнуть молодую девку скорее мог тридцатилетний крепыш, нежели сорокалетний астматик. Нельзя забывать и о Минамото Удзиёси. Один демон Эмма знает, на что он способен.
ЧАС КАБАНА. Время с девяти до одиннадцати вечера
— Минамото Удзиёси? — с готовностью подхватил Тодо. — Чем он занят? Вы почти ничего о нём не говорите.
Принц Наримаро, блеснув глазами, по-лисьи хихикнул.
