— Раньше я огорчался, когда не понимал людей. Сейчас огорчаюсь, когда понимаю. Абэ Кадзураги, Инаба Ацунари, Минамото Удзиёси, Юки Ацуёси и Отома Кунихару… Первый — тщеславный пустой глупец. Второй — бездарь. Третий — просто идиот. Четвёртый — смешная мартышка. Пятый — слабый надломленный человек. Кто из них мог прирезать дворцовую потаскушку?
Принц закинул руки за голову и откинулся к сёдзи.
— Для ответа на ваш вопрос мне важно понять, является ли убийство актом мужества или проявлением ничтожества? От ответа будет зависеть и моё мнение. Я ни во что не ставлю их всех, и никого из них не признаю способным ни на что стоящее. Но если принять точку зрения, что до убийства надо опуститься, мой ответ будет таков: подходит каждый из них. Любой.
Тодо слушал молча. Неожиданная откровенность принца не удивила его, да и услышанное было понятно. Разве сам Тодо, почти отупевший на своих потерях, не думал в глубине сердца почти так же? Пустота давно стояла у его порога, разница была лишь в том, что принц Наримаро принял её и слился с ней, а он сам из последних сил отпихивал от себя её ледяные объятья. Тодо ещё пытался занимать свой опустевший разум загадками чужих смертей, а Златотелому Архату было уже наплевать на чужие смерти.
Но кто знает, сколько ступеней отделяло одну пустоту от другой?
Удивило и сходство их судеб, столь внезапно проступившее и странно сблизившее Тодо с этим человеком. Воистину, смерть не щадит ни нищего даймё, ни богатейшего кугэ. Она не знает сословных различий, перед ней подлинно все равны. Все равны и перед Пустотой.
Но нет, опомнился Тодо. Принц изошёл злобой и плевался проклятиями, со слезами выл из-за испорченной тряпки, вышитой матерью. Злоба — дурное чувство, но это чувство живых. Сам он был возмущён поруганием святыни — меча микадо. Гнев — тоже грех, но он всё же доказывал, что душа Тодо ещё не умерла. Покойники не проклинают. Мертвецы не знают гнева и слёз. Они оба ещё живы.
Тодо поморщился:
— Рано думать о Пустоте, Фудзивара-сама. Истина мне пока интересней.
Как ни странно, Наримаро порозовел и рассмеялся, явно придя в куда лучшее настроение, нежели то, в котором находился до того.
— Верно, я ведь тоже как-то по-пьяному делу задавался этим вопросом. Когда сердце умрёт, куда денется Пустота?
— Час Крысы, Фудзивара-сама, — осторожно напомнил Тодо, — а мы ещё ни к чему не пришли.
Однако это было неправдой. Хотя картина преступления для Тодо пока состояла из разрозненных частей головоломки, которые не состыковывались друг с другом, но Истина уже маячила — так же отчётливо, как светит заплутавшему кораблю маяк во время разбушевавшейся на море стихии.
Для Тодо портрет убийцы в описанных личностях проступил. И теперь самым главным для него стал вопрос: зачем это сделано? Предположений было несколько, и их число мешало остановиться на одном.
Наримаро же налил себе ещё одну чашу.
— Подождём результатов обыска. Убийца испачкался в крови, ему нужно было пробежать в зарослях мимо ограды в обагрённой кровью одежде, унося окровавленное кимоно Харуко. Куда он их дел?
Он умолк, потом резко вскинулся.
— Ах, да, я забыл вам сказать. Для кроликов принцессы Митихидэ траву выращивают в оранжерее. Никто из людей принцессы возле чайного домика ничего в день праздника не косил. И накануне — тоже.
ЧАС КРЫСЫ. Время с одиннадцати вечера до часа ночи
Можно долго говорить о воде, но уста от этого не увлажнятся. Можно объяснить природу огня, но тело не согреется. Не прикасаясь к воде и огню, не познать их. Даже самые мудрые книги не углубят понимания. Достичь подлинного знания, опираясь на чужие объяснения, невозможно. Тодо давно уразумел это.
Принц Наримаро, бесовски умный, насквозь видел людские слабости и был достаточно равнодушен к миру. Пустота, лисой вошедшая в душу принца, не могла не исказить его взгляд. Но насколько сильно он искажён? Это был ещё один вопрос, теперь не дававший Тодо покоя.
— Вы уверены, Фудзивара-сама, что мы сумеем разобраться в этом деле? — пытаясь спровоцировать собеседника на новую откровенность, спросил Тодо.
Принц не разделил его опасений.
— Разберётесь, Корё, — уверенно ответил он. — Дворец, говорю же, — замкнутый мирок, в котором, кроме лиц, ничего не меняется веками. Тут ничего не скроешь. Недавно один из гостей Мунокодзи разбил тяван. Я сказал иэмото, что куплю в городе новый. Мне всё равно нужно было к мастеру Мотокаве, хотел заказать курильницу и коробочки для благовоний — сестре. Слугам я такие вещи не доверяю. Разбитый тяван мы засунули в простой холщовый мешок, чтобы мастер сделал подобный, и я понёс его по Четвёртой линии в Омуро.
