Принц Наримаро доиграл и опустил флейту. Потом снова поднёс её к губам.
Вторая мелодия весьма понравилась Тодо. Игривый напев напоминал наглую лисицу, таскавшую каштаны из огня, и бешено прыгавшую на слегка обожжённых лапках. Это был танец эйфории, залихватского удальства и безудержного веселья. Лиса наелась до отвала, кувыркалась и праздновала свой триумф. Авторство принца Наримаро читалось сразу. Сам он не заглядывал в ноты, играя по памяти.
Когда Наримаро опустил флейту, Тодо улыбался. Улыбалась и Цунэко.
«Лису, прыгающую через горный поток» Тодо никогда не слышал. Именно ради этой мелодии он и попросил принца сыграть. Наримаро, не отрывая глаз от записи, заиграл. Напев оказался странным, начисто лишённым игривости и задора. Он передавал серебряную капель падающей воды, шелест молодых бамбуковых стволов, сбившееся дыхание и затаённую решимость. Лисы не чувствовалось совсем, проступала скорее готовность воина-самурая к смертельной схватке.
На лице Цунэко застыло выражение недоумения.
— Благодарю, — обронил Тодо, когда смолкли последние аккорды. — Всё ясно. А теперь, надеюсь, я не очень много прошу, но это крайне важно, Фудзивара-сама. Вы не могли бы загримироваться под женщину? Причём именно так, как вы были загримированы, когда играли фрейлину для принца Арисугавы.
Наримаро растерялся.
— Сейчас? Но я даже не брит с утра! Это вам действительно важно?
— Очень.
Наримаро сжал флейту и резко встал.
— Но неужели вы всерьёз полагаете, что убийца Юки Ацуёси? В это невозможно поверить!
— Я отвечу, когда вы загримируетесь.
Наримаро что-то буркнул себе под нос, а Цунэко пообещала, что всё необходимое он найдёт в её комнате.
— Мароя, принеси белила и кисти господину Фудзиваре! И поищи бритву.
— Катаной побреюсь, — недовольно пробурчал из спальни Наримаро.
— Так ты всерьёз думаешь теперь об Ацуёси? — тихо спросила Цунэко. — Я нашла уже дюжину его писем, все какие-то нелепые и напыщенные.
— Не сомневаюсь… — мрачно проговорил Тодо, просмотрел найденное Цунэко, потом потянулся к сборнику пьес Юки Ацуёси и погрузился в него, неторопливо перелистывая страницы.
Время точно остановилось. Тодо глотал страницу за страницей. Он отметил, что пьесы Ацуёси, хоть и носят следы подражания, умело обработаны. Слог богат и красочен, он легко использовал новые словечки в контексте забытых слов и удачно обыгрывал старинные обороты, оживляя их. Ацуёси отдавал предпочтение мистическим сюжетам, и его прихотливая фантазия, смещавшая пласты времён, мир сна и яви, путавшая живое и потустороннее, настораживала и пугала.
Цунэко, закончив поиски писем в одном ящике, принялась за второй. Но работала медленно, потому что её поминутно отвлекали: Наримаро капризничал в спальне, требовал горячей воды для бритья, масло бинцкэ, белил, благовоний и шпилек из черепахового панциря. Мароя и Цунэко то и дело подносили ему то гребни, то заколки, то шнуры из золотых нитей. Попутно Наримаро артистично сплетничал, а узнав от сестры о желании принца Арисугавы пристроить на освободившиеся вакансии одну из своих бесчисленных племянниц, злобно ругнулся. Да сколько можно, Каннон! Потом по его требованию женщины оттянули ему назад ворот кимоно, обнажив шею и верх спины.
Потом на несколько минут воцарилось молчание. Цунэко вышла из комнаты, а с Наримаро осталась только Мароя.
— Не хочу эти шпильки, — проговорил вдруг в спальне удивительный голос: казалось, на утренней заре в весенней прохладе вдали зазвенели золотые храмовые колокольчики. Тодо вздрогнул. Чей это голос? Неужели Наримаро вошёл в роль? Потом с негромким стуком упала бамбуковая занавеска.
Тодо оторвал глаза от пьесы — и обмер. Голова медленно пошла кругом. На пороге, в двадцати рё от него, чуть отвернув голову к тяжёлым сёдзи, стояло воплощение красоты. Нет, не воплощение — сама красота, дивный образ из нежных красок дня и вечернего свечного пламени! В этом воплощении не было ничего суетного, лишнего, но высокая причёска с декоративными шпильками, длинная грациозная шея и хрупкие пальцы, игриво шевеля веером, отражали любое чувство — грусть, мечтательность, страсть, кокетство. Это был женский образ утончённой красавицы, названной сотней имён и не имеющий имени, увидевшей себя мужскими глазами, но не замечавшей влюбленных взглядов.
Красавица сделала несколько шагов к Тодо. Повеяло ароматом вечной женственности и неувядаемой прелести… Как бы случайно изящная ножка чуть сдвинулась, и вокруг висков Тодо невесть откуда заструился дымящийся фимиам храмовых курений. Но оторопь, на миг воцарившаяся в усталой душе Тодо, стремительно заполнилась мутным вожделением. Его обдало жаром, отяготело дыхание, отяжелели губы, напряглась плоть. Мысли исчезли из головы, точно их стёрли.
— Ну и вид у тебя, братец, — резкий укоризненный голос Цунэко тут же вернул Тодо к реальности. — Настоящая потаскушка.
— Что? — надтреснутым аккордом расстроенного сямисэна взвизгнул Наримаро. Маска женственности свалилась с него, как слетает в драке парик с лысой головы старой шлюхи. — Я — потаскушка? Да как ты смеешь?
— А чего задом-то крутишь?
