Красота исчезла, сказка кончилась, колокольчики отзвенели. Иллюзия рассыпалась пылью. Разъярённый воин схватился бы за катану, но рука Наримаро напрасно елозила по пустому бедру, стянутому китайским шёлком: меч остался в спальне.
Тодо несколько минут размеренно дышал, стараясь восстановить душевное равновесие. Теперь он наконец всё понял и обрёл нужные доказательства.
— Ну и дурак же я был… — устало вздохнул он. — Если бы видел это раньше, нашёл бы решение в ту же минуту.
— Да какое решение? — принц озлоблено стащил с себя оби и кимоно, обнажив торс, почти до лопаток замазанный белой пудрой. — Говорю же я вам, Ацуёси — глупая мартышка, он неспособен на убийство!
— Боюсь, вы заблуждаетесь. Ведь наша беда в том, Фудзивара-сама, что мы видим мир, но редко задумываемся, как мир видит нас, — уверенно проговорил Тодо. Теперь он понял, что мог сделать этот маскарад с несчастным юнцом, особенно если представить себе, что тот мелькал перед Юки час за часом и день за днём. Такое колдовство, такой лисий морок так просто рассеяться не мог.
— Да как видит-то? Я признаю, что сумел выиграть пари. И знаю, что Юки влюбился в этот образ. Он же мне все уши о том прожужжал! Но убийцей он быть не может — кишка тонка. И зачем ему фрейлины? Какая связь между убийством Харуко и моим переодеванием?
Тодо улыбнулся.
— До этого мы сейчас дойдём. А пока скажите мне, почему Юки Ацуёси во время следствия назвал Сей-Сёнагон божественной?
Цунэко бросила на него искоса недоумевающий взгляд, а Наримаро зло хмыкнул.
— Не понял. Вы спрашиваете, почему он аттестовал её именно так или почему вообще упомянул её в таком лестном контексте?
— Сей-Сёнагон любима женщинами, однако её читают и мужчины, — пояснил Тодо. — Но я, хоть мне и понравились «Записки у изголовья», никогда не назвал бы Сей-Сёнагон божественной. Я увидел в её книге множество тонких наблюдений, мимолётных, как вишнёвый цвет, умных, но незначительных. Я обратил внимание на то, что хоть эта женщина входила в свиту императрицы Садако, супруги императора Итидзё, я так и не смог понять, что же они оба собой представляли? Нам оставлены пространные описания их одежды, расцветки кимоно и сочетания тканей, но сами люди у неё — словно театральные куклы бунраку. Эта женщина просто не видела живых людей. Я тогда ещё подумал, как она описала бы голого человека? И я пытаюсь понять: Ацуёси назвал её божественной, потому что считает, что она смотрит на мир с луны, или он считает её взгляд единственно правильным, истинным?
Принц задумался. Его опередила сестра.
— Юки Ацуёси восторгается Сей-Сёнагон. В его понимание она — эталон женщины, — уверенно сказала Цунэко. — По крайней мере, он подражал ей в своих пьесах, пользовался её сравнениями, часто цитировал стихи.
— А вы, Фудзивара-сама, когда изображали оннагата, не подражали Сей-Сёнагон?
Наримаро скривился при неприятном воспоминании.
— Тогда? У Арисугавы? Тот розыгрыш? Я и не помню уже. Но, кажется, я вовсе и не думал о Сей-Сёнагон. К тому же, кто вообще знает, как выглядела Сей-Сёнагон? В своих записках она жаловалась, что выпадают волосы, она лысеет и вынуждена носить накладку. Сетует, что белила не держатся на лице. Не вижу тут никакой связи. У меня белила на лице держатся прекрасно.
— Не сомневаюсь… Цунэко-сан, вы нашли все письма?
— Я ещё не досмотрела во втором ящике до конца, но там уже письма пятилетней давности. Остальные — все здесь.
Тодо разложил их по датам.
— Вот смотрите. Вы говорили, это произошло прошедшей зимой. Вот его письмо в марте:
«Ах, сколько ни смотрел на лепестки
В горах, покрытых дымкой,
Не утомился взор!
И ты, как те цветы…
И любоваться я тобою не устану!»
— Ну и что? — Наримаро уже сидел у стола над тазом, принесённым служанкой, деловито смывал с себя белила и тушь, и был похож на демона Эмму.
— Вот те, что вы мне цитировали. Их опустим. Но вы забыли процитировать вот это, оно послано вам в начале мая.
— «Все женщины вдруг
утратили прелесть былую.
Все вина, увы, потеряли сладость —
Пью горькое вино и плачу.
Не ты ли всему виною?»
— О, боги, — завёл накрашенные глаза в потолок Наримаро. — Да он забрасывал меня такими письмами. Понятно, что половины я вообще не читал. И что такого в этом письме?
— Тут весьма важные строки, вы их просто не заметили.
Принц наконец отмылся, вытер покрасневшее лицо и завязал волосы тугим узлом. Потом взял письмо.
— А что в нём особенного? — Он дважды внимательно прочёл написанное. — И что? Обычные сопли надоедливой мартышки.
Вмешалась Цунэко.
— Я тоже не вижу тут ничего особенного, Тодо-сан.
Тодо кивнул.
— Да, наверное, это не очень заметно, но вот в этом сборнике Юки есть одна пьеса, скажу честно, меня немного шокировало её содержание. И если их сложить…
— Пьеса? — нос Наримаро по-лисьи вытянулся, точно он учуял зловонный запах нужника.
Тодо сделал вид, что не заметил этого.
