Низкая дверь заставляла кланяться любого, независимо от ранга и статуса, а самураи не могли протиснуться сюда с длинным мечом, оставляя оружие — вместе со всеми заботами бренного мира — за порогом. Но Ока, Саками и Тодо оружия не сняли, и только принц Наримаро воспитанно оставил свой меч снаружи.
За дверью оказалась небольшая комната для гостей, пол был деревянным, тёплым, натёртым воском, раздвижными перегородками было огорожено небольшое пространство с нишей в стене напротив входа. В центре комнаты стояла бронзовая жаровня, в нише помещалась курильница с благовониями и свиток с изречением, а в глубине высилась деревянная статуя, изображавшая одного из просветлённых — кажется, монаха Гандзина.
Больше в комнате ничего не было.
Тодо в изумлении замер перед ликом просветлённого. В отличие от статуй, вырезанных грубым резцом бродячих проповедников, эта явно была творением мастера. В полумраке токономы веки полузакрытых глаз монаха казались чуть опухшими, а неотмирное спокойствие прекрасного лика и мудра, жест дарования защиты, создавали ощущение величия и могущества. Чуть склонённая фигура заполняла всё пространство ниши, иллюстрируя мысль, что божество вездесуще и всепроникающе, оно всё охватывает и заполняет.
Тодо не понял странного чувства, охватившего душу, пока его не осенило: он уже видел это лицо, исполненное удивительного покоя и величия! Но где? В Исэ, в храме Аматэрасу? В Симогамо? Нет, этот облик мелькнул перед ним совсем недавно, он…
Ока Тадэсукэ, ни на мгновение не задержавшись в центре чайного павильона, проследовал дальше и резко отодвинул перегородки. Оказалось, что первые фусума отделяли от помещения чуть больше половины. Здесь, во второй комнате, царил полумрак, одну из стен занимали полки, на которых покоились фарфоровые и деревянные банки с чаем, свитки с цитатами древних, каллиграфические работы старых мастеров, дорогие письменные принадлежности, лакированные шкатулки и несколько видов бумаги.
Но всё это Тодо разглядел после. Пока же, едва Ока-сама и его охранник отошли от входа к закрытому окну, давая войти им с Фудзиварой, в глаза Тодо бросилось распростёртое на полу тело.
Да уж, воистину, утром — румянец на лице, а вечером — белые кости. Убитая, молодая девушка лет семнадцати, пожалуй, при жизни могла считаться хорошенькой, хоть Тодо и не назвал бы её красавицей. На ней почти не было одежды, и ноги, бесстыдно обнажённые, опирались пятками о циновку. Тодо внимательно рассмотрел тонкие лодыжки и запястья, раскинутые, точно в танце, руки. Девушка показалась ему мотыльком, погибшим от любовного томления, несчастной бабочкой-махаоном, приколотой к полу жестоким любителем мимолётной красоты.
Сверху на фрейлине было не обычное косодэ, которое носили служительницы её ранга, а камисимо — тяжёлое мужское парадное одеяние с вышивкой глициниями по подолу и плечам. Тодо сразу понял, что вещь не принадлежала фрейлине: женщины такого не носили, а длина подола не дала бы найси пройти и несколько пядей. Сам же подол этой дорогой шелковой одежды внизу казался заляпанным, точно на него разлили сакэ.
С силой втянув в себя воздух, Тодо понял, что ошибся и закусил губу. Он учуял запах мужского семени.
Снять и выстирать одеяние девушка уже не могла: левую и правую полу стянули на груди, из их пересечения в расплывшейся алым цветком крови торчал старый меч с зеленоватой патиной на клинке. Крови было очень много, она затекла на шею и плечи убитой, окрасила циновку под ней и залила прическу с двумя золотыми шпильками. Капли крови были даже на лице убитой.
Это было странно. Меч в ране должен был остановить кровь и не дать ей вытечь в таком количестве.
Тодо потребовалось несколько секунд, чтобы оглядеть место преступления, и это были последние мгновения тишины, которая внезапно взорвалась грязной бранью, настолько злобной и площадной, что наместник вздрогнул и испуганно попятился в угол.
Ругался принц Наримаро, сжимая кулаки и не сводя глаз с меча. Он едва не выл, снова и снова харкая непристойным чёрным сквернословием и давясь злобными проклятьями. Тодо с ужасом увидел, что на глаза сановника навернулись слёзы. Ока тут же оказался рядом, с другой стороны подоспел его человек. Они обхватили принца за плечи.
— Тише! Тише! — испуганно прошипел Ока-сама. — Ведь это же он, да? Ты тоже понял, Наримаро? Просто немыслимо! Такое кощунство… Значит, Саками прав? Токугава просто убьёт меня за такой скандал! Надо что-то делать!
Принц неожиданно затих, точно поперхнувшись бранью, однако после нескольких тяжёлых вздохов выпрямился и обвёл их помутневшим, ничего не видящим взглядом. Через несколько минут его взгляд все же просветлел, и Наримаро уже спокойнее, хоть и точно спросонья пробормотал:
— Ты… Ты о чём это, Тадэсукэ-кун?
— О мече, конечно же! Саками — сын оружейника и хорошо разбирается в клинках, так он сказал, что таких уже тысячу лет нет. И тут я вдруг подумал, что если это… тот самый… Сансю-но дзинки!* Сокровище императора!
