– Ничего, тетушка, – отзывается ребенок. В волосах ощущение чужих пальцев, внутри – сумбур. – Душно и только.
Ушел Сун. А рубаха на детской спине мокрая насквозь, и сердце заходится так, что закладывает уши, да в ногах поселилась слабость – не подняться. Ведь все разбито вдребезги в черных глазах фаворита, перемалывает жертв жерновами.
– Тетушка, а не знаете, кто таков будет господин с золотыми косами?
– Господин? В черное ряженый?
Кивает молчаливо ребенок. На лице кухарки неподдельная тревога.
– Ты где его увидал?
– Служанки говорили… я случайно услышал, – противно от собственной лжи. Не желает ребенок пугать кухарку сильней, но та все равно ахает.
– Ты сплетни всякие не собирай, – кудахчет сердито, вывалив овощи из корзины столь порывисто, словно намеревалась разбить их об пол. – А Суна берегись. Он старший Страж, любимец господинов. Про него лучше вообще не заикайся от греха подальше.
– Хорошо, тетушка, вы только не серчайте.
– Не серчаю, – она сразу смягчается.
– Тетушка?
– Чего тебе?
Ребенок утирает нос тыльной стороной ладони. Предостережение фаворита все еще в мыслях, но затмевает его иное воспоминание.
Хмыкает ребенок, отбросив сомнения. Чирикает кухарке:
– Взгляните, хорошо ли я муку смолол?
Ложатся чернила на бумагу. Рисует Тодо в своих покоях – тайное увлечение, появившееся еще до школы при храме. Льнет бутон гардении к женской ладони, символ тайной любви, но притаились в траве горошинки глаз. Серебряная чешуя и молния раздвоенного языка. Окидывает получившееся Тодо придирчивым взглядом. Добавляет на женское запястье красную нить, что влечет змея.
Близится к концу восьмой месяц. Увядая лотосами, распускается розами. А от пришедшей из столицы вести гудит ульем все поместье:
– На то воля императора.
– Мы должны верить в господина. Он не ведал поражений.
– Господин прославит княжество Иссу и преумножит его богатства, попомните мои слова.
Княжич стоит отдельно ото всех. Подает лук отцу, что восседает на могучем гнедом жеребце. Доспехи щерятся пластинами. Кожаная чешуя, плетеные шнуры, золотые рога шлема. Предвкушает хаос битв дьявольский оскал маски. Неутолим голод, не насытят его чужие жизни. Фаворит по правую руку от господина. Реют стяги, сотрясают землю кони, и барабаны вторят маршу.
Уходит багровая лента. Несется олень, суля погибель, а истина рождается в столкнувшихся клинках и стеклянном звоне, способном заглушить надсадный вой. Хризантема раскрывает лепестки, пожирая город за городом в 102 год от Исхода.
Княгиня же расстается с заточением. Милостив супруг в позволении вернуться в прежние покои и занять положение хозяйки, а потому, только отбывает войско, как объявляется всеобщая служба в храме.
Раскачиваются кадильницы. Поют псалмы послушники, обходят ряды прихожан монахи. Настоятель оглаживает спину княгини, что в низком поклоне замерла пред черепом божества. Натянута шелковая нить от алтаря Иссу до длани смертной. И голоса сливаются в единой молитве, взлетая стаей стрижей.
Княжич взлетает с ними. Прикрыв глаза, наблюдает за матерью. За раскинувшимся подолом ее одеяний, вновь богатых и мягких, за блеском украшений, что опутали запястья, усыпали волосы. Масло и благовония. Но шепчут ли женские губы о здравии мужа или же просят о чем-то ином? Мальчик чувствует нечто темное, копящееся в горле матери.
Ребенок запрыгивает на веранду. Скинув сандалии, потягивается, зевая во весь рот. Кулек выстиранной одежды на коленях.
– Что, хороша водичка была?
– Ох, тетушка, хороша. Просто диво!
Давно скрылось солнце за горизонтом. Растекся мрак алмазами звезд. Обрамляют кружева облаков полную луну. Желтую, точно волчий глаз.
– Давай сюда одежку. У печи положу, чтоб просохла.
– Спасибо, – мурчит ребенок. Треплет его огрубевшая от трудов ладонь по непросохшим волосам, прежде чем забрать кулек. – А бульона не осталось?
– Куда тебе, – ворчит кухарка, но в тоне отзвуки ухающего медным тазом смеха. – И так краснее сливы. Щеки вона как пылают.
– Ну тетушка, ну чуточку, ну маленечко, – канючит зелень глаз. Так и дрожит под ресницами, в душу смотрит. Крякает кухарка, отмахнувшись.
