А ребенок понуро разваливается на веранде. Болтая босыми ногами, прикладывает руки к щекам. И вправду горячие как свежеиспеченные булочки.
Ветер сватается к клену под стрекот цикад. Темнота сада таинственна и пухова. Шум наливаемого в миску бульона вызывает шкодливую улыбку. Переводит ребенок взгляд на громаду поместья и резво подскакивает:
– Учитель Тодо!
Тот оборачивается. А ребенок машет изо всех сил. Так и лучится радостью, запрокинув голову, чтобы рассмотреть в неровном свете свечей подошедшего мужчину.
– Вы тоже купались?
Кивок. Распушенные черные волосы спадают на широкие плечи, обрамляя худое лицо. Видны из-под ворота стрелы ключиц, острие кадыка подчеркнуто тенью. Крапинка родинки на подбородке.
– Господин учитель, – квохчет кухарка, переваливаясь через порог. – Что-то вы совсем поздно. Вода-то на мужской половине не остыла? Вы служек гоняйте, не стесняйтесь. Пускай топят для вас как следует, бездельники эти.
– Все хорошо, не тревожьтесь, – скованная улыбка, полотенце на плече. Опускается на веранду Тодо под давлением ерзающего ребенка, что похлопывает по доскам в приглашении. – Я и правда припозднился. И ты купался, Яль? – внимателен обсидиан. Закрадывается подозрение, ведь один был Тодо на мужской половине и не видел там дитя.
Ребенок же смазано кивает, предпочтя замять неудобный вопрос. Поднимается пар от миски, полной до краев наваристого золотистого бульона с нитями мясных волокон.
– Долгих вам лет жизни, тетушка! Благословят вас предки! – млеет столь искренне. Вдохнуть полной грудью аромат, пропитаться им.
– Пей на здоровье, а я пойду тоже искупнусь.
Кот свернулся в клубок у печи. Плач кукушки оттеняет шепот трав. Серпает ребенок. Не сдержав протяжного вздоха, приваливается плечом к столпу, прикрывает веки. Блаженна размякшая улыбка.
– Ты не перегреешься? – интересуется Тодо. Ночная прохлада приятно контрастирует с распаренной кожей.
А ребенок поводит лениво головой.
– Нет, – заявляет, разделяя слова с напускной важностью. – Мама говорила, что надобно нутро хорошенько прогревать, чтобы зараза никакая не пристала. – Новый глоток.
Тодо кажется, что он вот-вот проголодается. Больно уж вкусно ребенок пьет свой бульон.
– Хотите? – предлагает со смешинкой в зеленых очах.
– Нет, не нужно. Боюсь, я не такой жароустойчивый.
– Какой-какой?
– К жару привычный.
– А-а, – тянет ребенок, не забывая сделать глоток. – Жарустчивый, – повторяет, важно выпятив губы. – Нужно запомнить. Умные слова – это полезно. Так тоже мама говорила. А почему вы припозднились?
– Читал.
– О чем? – Ребенок весь подбирается. Словно и вправду собирается слушать.
– О первой войне Солнц, – вуаль вдоха, заминка слов. – Только это будет тебе неинтересно.
– Из-за того, что я неученый? – вскидывает брови ребенок. Сквозит разочарованная обида.
– Нет, не поэтому, – спешно исправляется Тодо, проведя по затылку рукой. Судорога плеч. – Чтобы рассказать о войне, нужно долго объяснять ее причины. – Ожидание в детском осоловевшем взгляде. – Я могу поведать тебе о чем-нибудь другом.
Выбрать из вороха мрачного и назидательного нечто светлое, достойное разомлевшего дитя. Не про мифические мертвые земли за морскими просторами. Не про грешников, осмелившихся выступить против Богов и сгинувших навеки или же обращенных бездумными чудовищами.
– Хочешь послушать… – Обсидиан возвращается к ребенку, оживая в своем отрешенном выражении. – …о столице Небесных Людей?
– Давайте. Это же не страшно?
– Нет. – Боги и правда невероятны. Недоступные, обратились нынче былью. – Не страшное. – Опирается руками о веранду Тодо. – Писали, что Амальтея была подобна цветку лотоса и непомерно огромна. Столь огромна, что закрывала половину неба, если смотреть с земли, и от гула ее двигателей дрожали кости, а глаза наполнялись слезами. Сверкали огни Амальтеи в ночи, затмевали звезды. Пелена изумрудных бликов окутывала столицу шифоновым полотном. И парили Небесные Змеи. Отливала белизной их чешуя, легкая, точно перья, а бездонные пасти полнились стеклянного сияния. Голоса – выше гласа ветра, способные забрать души своей песней. Резвились они вокруг Амальтеи, переплетаясь порой телами, и тогда охватывало столицу радужное пламя, словно заключена она была внутри чудесного пузыря. Неподвластная ни Змеям, ни самым чудовищным ураганам, парила вечность, и восседали на ее троне самые достойные из Народа.
Ребенок делает последний глоток. Смежает веки, окончательно разморенный.
– Красивая история. – Пустая миска на досках, сложены руки на животе. Путается шепот. – Вот бы всегда было так хорошо.
