Байки на привале. Как быстро стираются образы, как быстро разъедает их тоска. Плектр под сердцем княжича. Взрывается жилка, не пульсирует больше. Свобода совсем иная. Проломленным черепом вопит счастливо, пока вытекают мозги, а крошка зубов теряется в пыли, дробясь под ступнями. Хруст. Не нужен меч, не нужен лук. Разверзается земля, уходит из-под ног. Взлетает вихрем птица, перекатываясь зелеными всполохами. Не останется даже праха.
Тюльпан цветет столь же яростно, как и хризантема. Пролегая бороздами, скручивая, захватывая, утягивая следом. Выдергивая души, чтобы вернуться в ночи, завыть многоголосьем. Сон иль явь. Нити рвутся так просто, словно детская забава. Закалить сталь. Закалять до тех пор, пока она не станет крепче или не сломается.
– Ко всему можно привыкнуть, – возвышается отец. Удовольствие мерцает белесым в его зрачках. – Они лишь жалкие насекомые, о которых нет надобности помнить. Величие – вот что действительно важно.
Лежит на полу княжич. Тает боль в иссеченной спине. Делает князь с сыном то же, что делали когда-то с ним. Холод кусает обнаженную кожу, ведет по зарубцевавшимся шрамам плеч. Бесцветные пятна витилиго расплескались проклятьем.
Тонет взгляд юноши в мареве зимней ночи. Трепещет огонек свечи, вот-вот потухнет. Мертвец раскинулся в другом углу в луже черной крови.
– Или ты, или он. Таков выбор.
Держали крепко княжича. Не покалечить, но преподать урок. Отцовский удар капал со скулы. Чужая боль – это чужая боль. Не коснется нить, не срезонирует с собственной. Убей или умрешь сам, пытай или станут пытать тебя. Долго, методично, продлевая муки. Так рождается истинная покорность, так лепится необходимое.
– Нет жалости. Нет сострадания, – давила муть серых очей. – Ты – потомок Иссу. Разум – единственное, что тобой движет.
Снег падает бесшумно. И смыкает свинцовые веки княжич. Обнимает себя за предплечья, подтянув колени к груди. Завтра все повторится. Завтра он оборвет новые нити, и будет обрывать до тех пор, пока это не прекратит причинять нестерпимую боль.
Дальше по коридору блистает лживо пир. Мужской смех заглушает пение струн. Женский смех же льется нервно, вымученно, пока отцы, сыновья, мужья и братья нанизаны на копья над входом. Хозяева обернулись вещами.
А ведь когда-то в этот день впервые открыл глаза княжич. Сделал первый вдох, издал первый крик. Далеко-далеко мать молится в храме, сжимая шелковую нить. Далеко-далеко учитель читает книгу. Далеко-далеко девочка поет на кухне кухарке и служанкам, заставляя их горько плакать. Далеко-далеко, но не в разоренном поместье, где зимует княжич.
– Служанка сказала, что видела тебя с моим сыном.
Ребенок выпрямляется.
– Да, госпожа. Я играл юному господину.
Жемчужная вуаль сетью скрыла лик княгини. Бессонные ночи пролегли мраком под очами. Бирюза одеяния, фуксия ворота.
– Как твое имя, дитя?
– Яль.
– Так назвала тебя мать?
– Да.
– Яль… – пробует княгиня, тягучая пряная сладость на языке.
– Полное имя Химъяль, госпожа, – добавляет ребенок. – Значит «подсолнух».
– Твоя мать знала старую речь? – Раскачиваются нити, сталкиваясь с мягким стуком. В синеве искра интереса. Окидывает ребенка оценивающим взглядом.
Щуплый, тонкокостный, низкий для мальчика четырнадцати лет. Овал лица, короткие непослушные волосы. Большие, по-кошачьи зеленые глаза, пожалуй, единственное, за что действительно можно зацепиться, но и то посажены близко. Горбинка носа, крупность черт в сочетании с изящным благородством. Смешанная кровь.
– Да, госпожа. Она знала немного. – Ребенок держит спину. Робость ни к чему, он и так знает все о себе. – И рассказывала, что в ее роду был выходец из Черной касты. Вас это не оскорбит, госпожа?
Смешок. Нелепый ребенок.
– Нет, они давно мертвы. Пусть мой муж бы и не согласился.
На губах ребенка улыбка. Пробивается первыми цветами из-под пуха снега. И понимает княгиня, что именно красит детское лицо светом лучистым, ласковым, способным ненароком растопить сердце.
– Ты скучаешь по моему сыну? – мелькает внезапная догадка.
