Цветущие в вечности полностью

А Лилия не слышит, Лилия не видит. Шагает, стирая все на пути. Радужное море нахлестывает валами, скручивает лепестки Хризантемы так, как учили некогда скручивать конечности соломенной куклы, конечности живого человека. Потрошит ряд за рядом, даже когда Хризантема оказывается чересчур близко, даже когда пытается содрать короткими ногтями кожу, даже когда смыкает руки на горле Лилии, жалея, что не придушил еще малым дитя.

Капает раскаленное пламя, капает дымящаяся кровь. Осыпается осколками меч. Взлетает плектр лезвием. Хлещет потоками Пустота, сталкивается, расходится, чтобы схлестнуться вновь.

И видит в последние мгновения жизни Хризантема. Видит Мировое Древо в искрящихся потоках бесконечной песни, видит собственную ничтожность пред Пустотой, видит Иссу.

Сточенные клыки пасти. На каждого зверя найдется другой зверь. Оскал острых клыков. Скрюченные пальцы и сусальное золото копны в них. Пустой взгляд и белесые точки зрачков.

Когда-то говорили, что Хризантема не замечала ранений. Когда-то говорили, что хохот ее был слышен даже за пределами дворца в Ночь Багровых Слез. Когда-то говорили, что Хризантема остановилась лишь у подножия трона.

И Лилия не замечает ранений. Но Лилия молчит, затерявшись в собственном животном вопле глубоко внутри себя. Но Лилии не нужен трон. Ей ничего не нужно в обители незамутненного хаоса безумия и воли.

«Зверь».

«Зверь».

«Зверь».

По вискам катится пот. Мужчина утирает его дрожащей рукой. Он не уверен, что его тело все еще прежнее. Возможно, ноги покрылись струпьями, язвы ползут по спине, волосы поседели, а кожа обвисла, потому что Распад вспыхивает столь ярко.

Увядшие цветы покрыты кристаллическим налетом. Дощечка с именем княгини и погасшие палочки благовоний. Две костяные фигурки на алтаре. Сидит княжич, привалившись к нему спиной, сгорбившись, закрывшись от мира рукавами. Еще живой.

Нужно лишь ударить. Хотя бы попробовать прервать затянувшийся кошмар, что способен выбраться за пределы поместья. Как в сказке, отправиться безвольным рабом туда, где ждет так много новых нитей. Но девочка цепляется за пояс, глядит на мужчину с мольбой, мотая головой.

Вновь худенькая фигурка возникает в углу покоев. Расслабленно проводит по струнам. Вторая фигура склоняет укрытую жемчужной сетью голову. Всплескивает руками, словно собираясь захлопать в ладоши, засмеяться звонко, ведь резвятся дочери в саду, здоровые, беззаботные, счастливые. Третья фигура, устроившись на веранде, сдержанно улыбается конопатыми чертами и карими глазами. Положив на колени меч в ножнах – голубая лента эфеса, продолжает нести свою службу.

Скрип половиц под ногами гостей. Княжич вздрагивает. Поднимает голову. Удар смял скулу, разорвав бледную кожу до сухожилий. Отпечатки отцовских пальцев на шее: иссиня-черные подтеки, а грудь и плечо юноши прилипли к одежде паленой плотью. Щурятся подслеповато глаза зимней стужи, хмурится болезненно лоб, прежде чем бескровные губы расплываются в наивной детской улыбке, признав:

– Учитель!

Рассыпались светлые волосы княжича по мгле траурного одеяния. Кислый привкус во рту. Тодо громко сглатывает, а юноша продолжает улыбаться, протягивая руку в попытке коснуться. Сорваны ногти под мясо.

– Вы пришли. Матушка! – Оборачивается княгиня, прекрасно безликая за жемчужной сетью. – Учитель к нам вернулся!

– Юный господин. – Кинжал падает с кратким стуком.

Подгибаются колени Тодо. Зверь из мыслей растворяется, будто его и не было. Лишь ребенок, что захлебнулся незамеченный в реке под сотней взглядов, глядит изумленно на оседающего мужчину.

– Вы устали, учитель? – спрашивает взволнованно. Рассечена серебряная бровь, кровь застыла на длинных ресницах.