И девушка правда задерживается дольше чем на день. Играют струны бивы, взвиваясь перекличкой птиц. Набухают почки, лопаются, выпуская молодость зелени. Сыто гукает малыш, подрастая. Сменяются сезоны.
Но живет неведомый никому страх в душе девушки, а потому наступает срок, и машет она на прощанье монахиням, успевшим стать ей добрыми знакомыми. Уходит в сопровождении высокого мужчины с обсидиановыми очами туда, где стрекот сверчков парит над морем душистых трав, где пашется плодородная земля, где солома укрывает покатые крыши хижин, а грамота – исключительно удел знатных.
Бегут девушка и мужчина прочь от княжества Иссу с единственной целью – затеряться на просторах. Находят новое пристанище в крохотной деревушке в горной долине, где хоть и встречают любопытством, но столь бытовым и безвредным, что утихает тревога на какое-то время, перетекая в быт.
Возвращается Тодо с полей, когда окрашивается небо в гарант и киноварь, когда тени полнятся дымящегося мрака, а стрижи заходятся изменчивыми песнями. Гаснет краткий миг красы, достигшей пика. Затмит ее вскоре ночь.
– Учитель Тодо! – приветствует Яль, расположившись у очага.
Ребенок дремлет в гнезде из одежды, прижав кулачки к груди. Он удивительно много спит, будто в том, другом, мире есть нечто манящее, а проснувшись, никогда не плачет. Только ждет, наблюдая задумчивым взглядом, в котором девушке порой мерещится некое понимание и узнавание.
Тодо же выглядит изможденным. Снимает сандалии, ставит в угол широкополую соломенную шляпу. Улыбается кротко, проходя в отведенную им скромную комнату хижины – уютную и чистую благодаря стараниям девушки. Словно они всегда здесь жили.
– Там вода еще не остыла, как раз вас ждали, – тут же находится Яль, подметив, что смуглая кожа мужчины приобрела на уходящей под ворот шее угрожающе-багровый оттенок. – Искупайтесь, а потом приходите. Я вас подлечу.
Шумит лес. Кривит губы Тодо, опустившись в полную до краев лохань. Согнув колени, расслабляет гудящее тело. Парное тепло заглушает свинцовую ломоту мышц. Тяжелый труд позволяет забыться и вытравить чувство вины потом, солнцем и кровью. Гаснет последний рубиновый всполох, уступая место прозрачной синеве.
– Возьмите. – Подает миску бульона Яль, стоит Тодо вернуться и присесть у очага. Полумесяцы грибов, кусочки редиса, колечки зеленого лука.
Пока мужчина ест, девушка увлеченно мешает содержимое чаши, зажатой меж бедер. Мурчит себе под нос, точно пытаясь снять странное напряжение. Оно подтачивает их обоих. Дыра, что, постепенно затягиваясь, доставляет неудобство. Хнычет ребенок хозяйки за стеной, недавно отлученный от груди, которая теперь кормит лишь малыша – дитя льда и снегов.
– Ох, – не удерживается от вздоха Яль, когда Тодо сдается и, не пожелав продолжать спор, все же приспускает с плеч одежду.
– Очень плохо? – спрашивает бесцветно.
Косточки позвонков, густая россыпь родинок – словно брызги туши.
– Не так, как могло бы быть, – утешает девушка, обмакнув в чашу с отваром тряпицу. – Но как так вышло? Вы же в шляпе ходите.
Невольно дотрагивается Тодо до места под челюстью, куда приходился шнурок. Вспоминает мужчин, что работали с ним бок о бок, простых крестьян, палящее солнце и раздражающую липкость пота. Кажется, последовать чужому примеру и скинуть верхнюю часть одежд вместе с нижней рубахой было опрометчиво, пусть и принесло в тот момент несказанное облегчение.
– Хожу, – только и произносит глухо Тодо. Корить себя не хватает сил. Тяжесть век. Тряпка же порхает промакивающими движениями, усыпляя.
– Не горячо? Я постаралась остудить.
– Нет.
– Не больно?
– Все хорошо.
– Вы знаете, что плохо врете? – Он бросает осоловелый взгляд через плечо. Морщинки в уголках обсидиана. Яль же вдруг надавливает на плечо сильнее, заставляя невольно напрячься, сжаться. – И мышцы у вас закаменели. – Задевает легонько край ткани, пытаясь понять, тянется ли ожог дальше по спине, и костенеет.
– Учитель Тодо? – Продольные полосы. Старые, но глубокие, наверняка доставшие в миг нанесения до мяса.
Возвращает край ворота на место девушка, растерянно глядя на мужской затылок, на влажные после купания пряди, собранные в нетугой пучок.
– У вас…
Поворачивает голову Тодо, непонимающе изогнув бровь.
– Вот тут, – заканчивает Яль, коснувшись пальцами сквозь ткань места ниже обнаженных плеч.
Ему нужна пара долгих секунд, чтобы вспомнить.
– Ты о шрамах?
– Да.
– В разных семьях наказывают по-разному. Особенно в воинских, – выражение обсидиана не меняется. – Потому это не стоит внимания.
Девушка неуверенно кивает. Бурчит:
– Простите, – поежившись от неловкости добавляет: – На ночь лучше рубаху снимите, чтобы кожу не натирать, и покажите мне руки.
