Отчего-то в последнее время хочется смотреть в них дольше положенного. Отчего-то хочется радовать пуще прежнего. Ненавязчиво, боясь напугать и ограничить свободу, на которую у него нет никаких прав.
Вольна Яль. Если пожелает упорхнуть, не станет противиться Тодо. Оставшись добрым другом, лишь убедится, что девушку действительно ждет хорошая жизнь. Вороненка, похожего на него самого. Некогда потерянный листок, влекомый течением.
– Ой! – Изумленно округляется лепесток губ, а коробочка касается досок.
Открывает крышечку Тодо. Мальчик, заглянув через мужское предплечье, вспыхивает восторгом:
– Как красиво!
– Я принес вам сладости.
– Что вы, не стоило.
– Неужели? – грудной смешок.
Замечает Яль незнакомое озорство в обсидиане очей. Теряется, улыбнувшись.
– Разве это не дорого?
– Не настолько, чтобы мы не могли себе это позволить, – пожимает плечами Тодо. Мальчик же нетерпеливо мнется у веранды, бросая просящие взгляды то на мужчину, то на девушку, что смешливо щурится.
– Спасибо за угощение, учитель Тодо. – Берет один из шариков размером с некрупный абрикос. Подносит радостно ахнувшему мальчику, что сразу открывает рот.
– Как тебе, Гор? Вкусно?
Тот лишь мычит от удовольствия, ведь под тонкой рисовой оболочкой скрывается сладкая паста, а в самой сердцевине цельная ягодка.
– Очень вкусно! – лучится взгляд. – Очень-очень.
Крадется осень трехцветной кошкой. Задерживается ливнями, воруя солнце, щетинится промозглыми сумерками. Букет космеи в вазочке, цветет османтус.
– Тодо! – Он поворачивается на зов.
Приветствует Изумрудную чету, отодвинув мальчика за себя. Тот не возражает, даже не замечает защитного жеста мужчины. Следует за бабочкой вдоль кустов изгороди с непоседливым любопытством. Мысль найти Яль прельщает. Он встретит ее первой, он опередит отца.
Хитрая улыбка на устах. Белой тенью минует мальчик один из бассейнов для омовения, оглядывается на Тодо, продолжающего беседовать с четой.
– Приветствую тебя, дитя. – Четки в руках настоятеля. Острые глаза вмиг находят Тодо у ворот, прежде чем вернуться к поклонившемуся мальчику. Ложатся твердые пальцы на детское плечико. – Не поможешь мне, старику?
– Как? – тут же с готовностью взвивается мальчик. Переплелись голубой и серый в радужке. Хрусталь длинных ресниц, иней прозрачной кожи.
– Пойдем, я покажу. – А рука ласково увлекает за собой, не вызывая тревоги, ведь столь мягок тон, полон некой игривости общения взрослого и ребенка.
Заводит за угол, к пруду. Квакают лягушки, покачиваются кувшинки. Натянута гладь – точно ткань на барабане.
– Думается мне, – воркует настоятель, развернув мальчика к себе спиной. – Что в тебе есть великая сила. Не хочешь ли проверить, дитя?
– Хочу.
– Тогда попробуй коснуться мыслями воды. – Изгиб дряблых губ, взгляд цепляется за потемневшие корни мальчишечьих волос, за рыжую прядку в светлой копне. Кажется, раньше этого не было. Указывает палец на пруд. – Заставь пойти ее рябью.
Удивленно моргает мальчик, но не спорит. Сосредотачивает все внимание на воде, только та столь же безмятежна.
– Хорошенько постарайся, дитя.
И мальчик сжимает кулаки. Вытягивается в струну, морщит лоб, сопит от натуги. Слезятся глаза, давят в череп. Тяжесть в затылке. Рябь вдруг идет по воде. Шумно выдыхает настоятель, улыбка прорезается на губах мальчика, светится счастьем. А порыв ветра шевелит траву, колышет кроны. Гаснет торжество в чертах настоятеля, как гаснет и радость мальчика.
– Ничего, дитя, не огорчайся. – Широкий рукав, карман в нем. Мешочек соли расшит золотыми рыбками. Сыплются белые кристаллики на землю. Движение обутой в туфлю ноги настоятеля пролегает чертой. – То не страшно. Попробуй стереть черту. Это ведь так легко.
– Хорошо, – озадаченно поднимает брови мальчик. Вновь обращается в порыв, забыв, как дышать. Разомкнуты губы, распахнуты глаза.
– Давай, дитя. Есть ли в тебе звон?
Гудит в спине, колет в пояснице. Но соль не двигается. Мрачнеет настоятель, крякает разочарованно.
– Простите, – бубнит мальчик, опустив плечи, понурив голову. Произносит простодушно, разводя руками. – Кажется, во мне ничего нет. Я совсем-совсем не слышу никакого звона. Может быть, вы ошиблись?
– Что здесь происходит?
Темен гнев. Темен и страшен, как ненастная ночь, лишившая спасения, как лавина, скинувшая с небес луну и разбившая ее вдребезги, как отрекшееся небо, оборвавшее крылья тем, кто осмелился считать себя его владыками. Разливается сей гнев в обсидиане очей. Замкнутость черт обращается скрежещущим камнем.
Отступает непроизвольно настоятель, подмечая – не наблюдал он прежде подобного выражения на мужском лице. Выражения, способного удавить голыми руками, вырвать гортань, растерзать. А обсидиан уже увидел черту из соли, и мгла его стала кромешной.
– Не отходи от меня больше. – Подхватывает на руки мальчика Тодо, не сводя предупреждающего взгляда с настоятеля, что перебирает четки.
– Я должен был убедиться, – произносит тот миролюбиво. – Негоже подпускать зверей к овцам.
– Убедились? – цедит сквозь зубы Тодо. Рык ярости клокочет в груди.
И настоятель улыбается, легко и благодушно, растягивая звуки:
