Его вдруг начинает это забавлять, болезненно и пыльно-горько. И ее нарочито поучительный тон – блеклое подобие ребяческого задора, что искрился год назад, и как она присаживается рядом, и как, сдунув с лица отросшую челку, невесомо берет Тодо за тыльную сторону ладоней. Покачав головой, принимается вдумчиво обрабатывать мозоли и царапины.
– Руки ваши жалко, – признается вдруг. Линии прошлого, линии будущего. Загрубела кожа. – Они не для работы в поле.
Кряхтит во сне ребенок. Зевает, прежде чем разлепить веки. Плетутся нити на радужке.
– Ими писать нужно иль рисовать. Красиво, как вы умеете.
А Тодо молчит в собственном виноватом удивлении. Глядит на макушку Яль, не понимая, почему она столь искренне тревожится об его руках, когда для него они перестали что-либо значить.
Страх же просыпается однажды ранним утром. Предлагает сняться с насиженного места, продолжить путь. Текут слухи, расходясь рябью даже спустя полгода с момента падения княжества Иссу, тлеют затухающими угольками и обрывками фраз:
– Таков удел забывшихся в гордыне.
– Цветам место в саду, чтоб смиряла их хозяйская рука.
– Да упокоятся грешные души, да не станут вредить живым.
– Славится наш мудрый император. Хранят его предки от бед.
Бесконечна дорога. От деревни к деревне, от городка к городку, где жители никогда не видели потомков Вестников, где всегда найдется работа. В лавке, в гостевом или чайном доме. Не пускать корни, не привыкать, а странствовать ветром. И так проходит год.
Сумерки переливаются сердоликовыми слезами на берегу реки. Снимает с пара полумесяцы теста Яль. Ее шестнадцатая весна роняет вишневые слезы. Заострились скулы, ростки степенной женственности пробились в движениях.
– Я слышал от посетителей, что княжество Иссу разделили меж соседями. Старую столицу забросили, как и разрушенный храм. На побережье возведут новый, меньше прежнего, чтобы отмаливать проклятое место, – делится услышанными вестями Тодо. Поднимает на него взгляд девушка, не разобрать выражения. – Князя запрещено поминать иначе, как дурной пример своеволия, а смерть его объясняют карой, что настигнет любого, кто посмеет выступить против императора. Про княгиню и княжича двор, видно, вовсе предпочел забыть, словно их и не было.
Котловина ликориса: смерть и напутствие в выгнутых лепестках, разлука и вера в будущую встречу. Обвил руины плющ, поселились в залах деревца, свили на карнизах гнезда птицы и пробилась в коридорах трава. Жизнь способна возвратиться даже после конца. Вечен цикла ход. Рождается, чтобы умереть, и умирает во имя грядущего рождения.
Мальчик смешливо фыркает, держа за лапку тряпичного лисенка, по странному совпадению выбрав в любимцы именно эту незамысловатую игрушку. Делает свой первый в жизни шаг, неверной косолапой походкой направляясь к Тодо. К тому, кого считает отцом.
– Тише, Гор, – наставляет мягко мужчина. – Не торопись.
Задерживает дыхание Яль, когда Тодо подхватывает радостно залепетавшего мальчика на руки. Решимость в омуте обсидиана.
Нужен покой дитя, нужен свой угол и тем, кто зализывает душевные раны, да только зудят они порой, точно и не заросли коркой, да копится усталость, выматывая гонкой тревоги.
– Через два дня мы отправляемся в Гонзо, – обращается к девушке Тодо, краткая улыбка ободряет в уголках его губ. – Я вернусь к работе учителем. И если все сложится удачно, то мы наконец сможем осесть.
– Сколько же лет минуло!
Топленный мед кривится миражами. Парят города на фресках стен, чтобы никогда не пасть. Золото идолов на богато украшенном алтаре: Старший Наместник, провозгласивший себя первым императором, и любимая Лилия подле него – символ безграничной власти.
Щурится настоятель, окидывая взглядом Тодо. И пусть тот высок, как прежде, пусть знакомо отстраненное выражение темных глаз, но уверенно расправлены плечи, поднята голова, спокойна поза. Ломкий прутик стал древом, укрыв от невзгод кроной.
– Ответь, что за девушка с тобой? – Она прогуливается у пруда в тени прихрамового сада. – И дитя? – родниковая чистота глаз.
Недоумение смешивается с подозрением, но Тодо не меняется в лице. Объясняет ровным голосом:
– Ее супруг погиб на войне князя Иссу и императора. Она осталась одна с ребенком и прибилась ко мне во время странствий.
Детский смех. В руках девушки лягушка. С кваканьем выскальзывает из пальцев, нырнув в пруд. Настоятель деловито перебирает четки.
– Значит, супруг погиб. – Проницательность узких глаз. – Он происходил из знати?
– Нет, он был из простых воинов.
Чужие тайны всегда хранятся столь надежно, что начинаешь забывать о том, что вовсе что-то хранишь. Настоятель издает глухой звук, все еще сомневаясь, но сколько обрюхаченных господами служанок ходит по свету, сколько снасильничатых воинами девушек. Всех не счесть, всех историй не вызнать. А потому смиряется настоятель, переводит разговор в иное русло:
– У нас поселилось изумрудное семейство. Ищут учителя.
– Я буду благодарен, если вы сможете меня рекомендовать, настоятель. Это бы оказало мне неоценимую помощь.
Улыбка наконец трогает дряблые губы.
