Все эти годы, каждый божий день, Матт ненавидел свою работу (особенно после фильма «Смерть коммивояжера») и мечтал о том, что однажды он сам станет боссом. Не случайно он откладывал деньги и подстригал меня в полуподвале. Получилась отличная стрижка, похвалялся он, а в дешевой парикмахерской на Скейлз-авеню тебя бы обкорнали. Когда он распрощался с Розой, он также распрощался с коммивояжерством, что вызывало у меня восхищение.
Мысль увидеть отца вызывала у меня волнение. Воспоминания о нем были теплыми. Матт готов был принимать меня как данность. До Нормы – все споры, не считая денег и выпендрежа перед соседями, были вокруг меня: лучше оставить меня в покое, а не заставлять делать то же, что и все дети. А после Нормы – у меня есть право на собственную жизнь, пусть даже я не такой, как другие дети. Он всегда меня защищал. Мне так хотелось увидеть выражение его лица. С ним я могу многим поделиться.
Уэнтворт-стрит оказалась заброшенной частью Бронкса. Большинство магазинов встречали тебя объявлением «Сдается в наем», другие же были просто закрыты. Но не прошел я и квартала от автобусной остановки, как увидел шест с вывеской «Парикмахерская» и ее карамельное отражение в светящемся окне.
Внутри было пусто, если не считать цирюльника, читающего журнал на стуле у ближнего окна. Он поднял на меня глаза, и я сразу узнал Матта: грузный, краснощекий, сильно постаревший и почти лысый… остались только седые бахромки по бокам… и все-таки он, Матт. Увидев меня в дверях, он отложил в сторону журнал:
– Ждать не надо. Вы следующий.
Я смешался, и он меня не так понял.
– Обычно в это время мы уже не работаем, мистер. Ко мне был записан постоянный клиент, но он не пришел. Я уже собирался закрывать лавочку, да вот присел отдохнуть. Считайте, что вам повезло. Лучшая стрижка и бритье в Бронксе!
Я вошел в салон, а он засуетился, собирая ножницы, расчески и свежую салфетку.
– Как видите, полная санитария, чего не скажешь о других салонах в нашем квартале. Стрижемся и бреемся?
Я уселся в кресло. Невероятно: как он меня не распознал, при том что я сразу узнал его? Пришлось самому себе напомнить, что он не видел меня больше пятнадцати лет, а за это время я сильно изменился, особенно в последние месяцы. Он покрыл меня полосатой салфеткой и изучал мое лицо в зеркале с озабоченным видом, как будто читая в нем что-то отдаленно знакомое.
– Услуги, – сказал я, кивая на прейскурант. – Стрижка, бритье, шампунь, загар…
Брови у него полезли вверх.
– Мне предстоит встреча кое с кем, кого я не видел много лет, – успокоил я его, – и я хочу выглядеть на все сто.
И вот он снова меня стрижет, даже жутковато. Позже, когда он стал натачивать бритвенное лезвие на кожаном ремне, я вздрогнул от этого шуршащего звука. Я наклонил голову под легким нажимом его ладони, чувствуя, как лезвие осторожно прохаживается по моей шее. Я закрыл глаза. Такое ощущение, что я снова лежу на операционном столе.
Вдруг моя шейная мышца дернулась сама собой, и лезвие кольнуло меня чуть выше кадыка.
– Ой! – вырвалось у него. – Вы дернулись… Простите, ради бога. Не волнуйтесь. Все будет хорошо.
Он метнулся, чтобы намочить полотенце над раковиной.
Я видел в зеркале сначала ярко-красный пузырек, а потом сбегающую по шее тонкую струйку. Перевозбужденный, извиняющийся, он успел еще до того, как струйка добралась до защитной салфетки.
Наблюдая за его телодвижениями, довольно ловкими для такого грузного коротышки, я испытывал чувство вины. К чему этот обман? Так и подмывало признаться, кто я такой, чтобы он приобнял меня за плечи и мы бы поговорили о прошлом. Но я молчал, пока он обрабатывал ранку кровоостанавливающим порошком.
Он молча меня добрил, а затем принес лампу для загара и закрыл мне глаза белыми хлопковыми накладками, смоченными в прохладном растворе из гамамелиса. И в озаренной красным заревом темноте я увидел, что происходило в тот последний вечер, когда он навсегда увел меня из родного дома…
Чарли спит в своей комнате и в какой-то момент просыпается от материнского крика. Он научился спать во время родительских ссор – они давно стали буднями. Но сейчас истерия зашкаливает. Он откидывается на подушку и вслушивается.
– Я больше не могу! Пусть проваливает! Мы должны думать о дочери. Она каждый день возвращается из школы вся в слезах, потому что ее дразнят. Мы не можем лишить ее шанса на нормальную жизнь… и все из-за него!
– И что ты предлагаешь? Вышвырнуть его на улицу?
– Отдай его в уорреновский приют.
– Поговорим об этом утром.
– Нет. Это все, что ты умеешь: говорить, говорить. Его не должно быть в нашем доме. Прямо сейчас!
– Роза, не говори глупости. Ночь на дворе. И не кричи так, соседей разбудишь.
– Мне плевать. Ему здесь не место. Глаза б мои на него не смотрели!
– Роза, ты совсем потеряла голову. Что ты вытворяешь?
– Последний раз тебя предупреждаю: увези его отсюда.
– Положи нож.
– Я не позволю сломать ей жизнь.
– Совсем рехнулась. Положи нож, кому говорят!
– Лучше бы он сдох. Он никогда не будет нормальным. Ему будет лучше в…
– Ты просто свихнулась. Ради всего святого, возьми себя в руки!
