— Папа! — я отстранила его от себя и заглянула ему в глаза. — Ты не ответил на мой вопрос!
Он опять засуетился, задёргался, глянул на часы, затем полез во внутренний карман пиджака.
— Прости, дочка, — его голос вновь стал глухим и ненатуральным. — Я совершенно забыл, что у меня сегодня — очень важная встреча…
— Ты опять мне лжёшь! — взвизгнула я. — Зачем ты это делаешь? Почему ты не хочешь сказать правду?
— Нет! — неожиданно громко закричал он. — Нет, ты все неправильно понимаешь! Нет!!!
— Правильно! — мой голос тоже сорвался на крик. — Я всё равно рано или поздно обо всем узнаю! Почему ты не хочешь рассказать мне правду прямо сейчас?!
Он промолчал. Его глаза сузились, и в них появился такой неимоверно космический холод, что я невольно поёжилась.
— Папа! — жалобно прошептала я. — Папочка! Ну, пожалуйста, скажи, не мучай меня…
— Мне пора, — сухо кивнул он. — Извини, дорогая, у меня действительно дела!
— Перестань обращаться ко мне таким официальным тоном! — опять завизжала я. — Если ты не хочешь мне ничего говорить, тогда вообще лучше не приходи! Да! Я больше не хочу, не желаю тебя видеть! Пусть я снова буду одна! Пусть меня никто не посещает! Пусть я окончательно сдохну в этой проклятой больнице!
Рыдания разорвали мою грудь. Мышцы горла переплелись меж собой, скрутились в упругий, готовый лопнуть от напряжения, жгут. Я глухо закашлялась. Пальцы ног свела судорога, потом боль быстро скользнула вверх по лодыжке и ледяным лезвием вонзилась в бедро. Моё тело невольно содрогнулось, напряглось, невидимая сила растянула его, как струну и перевернула на живот. Жуткий, душераздирающий вопль огласил палату, ставшую в один момент темной и мрачной.
Хлопнула входная дверь, рядом с отцом появилась Полли и другие люди в белых халатах. Их встревоженные голоса звучали наперебой, спрашивая, что произошло. Чьи-то руки закатали рукав моей рубашки, холодные пальцы прикоснулись к коже и начали ощупывать её, выбирая место для укола.
— Не-е-ет! — истошно завопила я. — Не-е-ет! Не на-а-до! Я не ха-ачу! Не ха-ачу больше никаких ук-о-лов!
Тонкое острие иглы уже было внутри. Моё тело ещё раз дёрнулось, пытаясь взметнуться вверх, но несколько пар рук плотно прижали его к больничной койке. Мышцы ощутили ещё несколько неприятных, жгучих инъекций.
Сознание затуманила мутная пелена.
Обволакивающая, чёрная простыня Нереальности старалась собрать все свои четыре угла в одном месте, завязать их узлом и поместить меня в этот импровизированный мешок. Липкое, густое Небытие постепенно вбирало меня в себя, успокаивало, убаюкивало, нашёптывала на ухо сказку безмятежного сна. И вдруг среди этого тихого, приятного бормотания я внятно различила голоса, принадлежащие Полли и моему отцу.
— Так что же всё-таки произошло? — обеспокоено спрашивала сиделка.
— Она спрашивала меня про один дом…
— И что в этом такого?
— Ничего. Просто я не слишком люблю про него вспоминать.
— Почему?
— Когда она переступила его порог, я её потерял…
Я опять проспала почти двое суток, а когда проснулась, отец уже был рядом.
— Прости меня, Джина, — печально произнёс он. — Позавчера я вёл себя не совсем корректно. Сегодня хочу объясниться. Понимаешь, мои путешествия — странная штука. Люди считают, что со временем воспоминания забываются, и сердце успокаивается. Для меня это не так. Скитаясь по временным полосам, я могу почти одновременно находиться в прошлом и настоящем. Я специально сказал «почти». Сейчас я могу прийти к тебе прямо из прошлого, побывав там несколько секунд назад. Все воспоминания и переживания ещё будут свежи в моей памяти. Поэтому я так себя вчера и повёл. Если можешь, извини меня, дочка.
Он заискивающе улыбнулся и вытащил из-за спины роскошный букет.
— Это тебе, — ласково сказал он. — В знак нашего примирения и того, чтобы мы больше никогда не ссорились.
— Цветы к сентябрю? — тихо спросила я.
— Да, — он положил букет мне на колени и отошёл к окну. — Сегодня — последний день лета. Завтра наступает осень. Какой она будет для нас, я пока не знаю. И что она сможет принести — радость или печаль?
— Будем надеяться, что радость, — прошептала я.
— Хотелось бы, — он сунул руки в карманы брюк и потянулся. — К сожалению, в жизни часто бывает наоборот. Завтра наступает сентябрь, и вместе с его приходом вода в реках и озёрах помутнеет, а рыба поймёт, что настало время уходить в глубину. Так и некоторые люди уходят в глубину, подальше друг от друга и потом замирают в мутной воде, не в силах решить, куда же им двигаться дальше. И уже потом, осознав, что они так и не в состоянии этого понять, просто плывут по течению, все глубже и глубже увязая в илистой взвеси, поднявшейся с замусоренного дна.
— Папа! — негромко позвала я. — Что ты такое говоришь и на что намекаешь? Я так понимаю, ты рассказываешь о людях, которые расстаются друг с другом. Кого ты имеешь в виду? Нас с тобой?
Он повернулся и посмотрел на меня таким выразительным взглядом, что в груди невольно замерло сердце.
