А Савка-то, дурак, не то от страха, не то от глупости своей, давай за мной гоняться и парик у меня отымать. Я от него, а он за мной. Зал шумит. Ничего понять невозможно. Ногами стучат, ну словом полный успех.
Да в это время черт режиссера принес. Вбегает он и весь аж зеленый, ко мне.
– Ты, говорит, пьяный. Опустите занавес! – Это тому, что занавес опускает.
Тут уж меня такая злость взяла, что и не приведи Господь. А из зала, слышу, кричат: «да он пьяный. Смотрите, как его качает!»
Возмутился я тогда двурушничеством режиссера. Ах, думаю, ты одной рукой мне, значит, комплименты говоришь, премьером называешь, а другой рукой меня пьяным обозвал. Размахнулся я по нашему, по мастеровому, да как хрясну его одной рукой слева, а другой справа. «Вот, говорю, тебе твое двурушничество!» Режиссер и растянулся на полу. Гляжу, а рот у него раскрыт, и у матушки моей, по сцене, тоже рот раскрыт, это они кричат оба, значит, от страху. А мне ничего не слышно, потому театр аж стонет от удовольствия.
– Бис, кричат, бис!..
Окончилось дело, конечно, в милиции. У нас-то многие культурные дела в милиции больше оканчиваются. Привели меня туда. Конечно, по дороге по морде надавали. Ну, да где этого нет? Пожалуй, и стран таких нет, чтоб без мордобития. Часто приходится читать и теперь здесь, заграницей, что известный преступник долго не сознавался в преступлении, а как поговорил с ним начальник участка, так сознался. Известно, какие разговоры с начальниками.
А то еще так бывает. Не сознается человек час, другой, третий, а потом после 48 часов сознается. Это преступники-то, конечно, народ крепкий. А нам что? Дадут раз по шее и весь разговор. Народишко-то мы жиденький, артисты.
Ну, короче говоря, кончилось дело холодной простыней, ведром воды, и 25 рублями штрафу. А вот, за что, не сказали: за пьянство, дебош или за то, что на сцене играл.
Ну, а все-таки нужно сказать, что у нас, на родине, как было, так и осталось с театральными интригами. Уж мы за что боролись, на то и напоролись. Это верно.
Директор полной средней школы, то есть десятилетки, сидел… на крыше своей школы, задумчиво глядя вдаль.
«Красота-то какая!» – Впереди простиралась степь. Легкий ветерок перебегал по высокой уже траве, по терновым зарослям, и кустам ракиты вдоль рябившей реки. Холмистая степь-то прятала, то вновь открывала вид на длинную дорогу, хутора, рощи, молодые посевы.
Было еще утро. Солнце слегка пригревало.
«Красота-то какая! А мне вот, директору школы, вместо того, чтоб проводить свой отпуск на лоне природы или заниматься настоящими директорскими делами в своем кабинете, приходится торчать на крыше…» – ворчал он.
Директор школы, Дмитрий Степанович Недилько, высокий, грузный и даже красивый мужчина лет 35-ти, только в настоящем году получил назначение директором в десятилетку. Раньше он заведовал родильным домом. Заведуя родильным домом по приказу партии, он все-таки успел окончить заочно историческое отделение какого-то института. Только члены партии допускались на исторические факультеты и к преподаванию истории. Преподавать «тогдашнюю историю» было нетрудно. Для этого было достаточно иметь учебник Покровского «История России в самом сжатом очерке».
Занимая должность заведующего родильным домом, Недилько преподавал в этой крупной школе. Потом, получив документ об окончании «института», подставил ножку прежнему директору школы и занял его место. Это было в порядке вещей и никого не удивило. Правда, Недилько все еще продолжал подписываться: «Деректор Недилько», но это его не смущало, так как немало учителей писали тогда: «учитиль», вместо учитель.
Но лишь одно обстоятельство смущало Недилько. Он был женат. И женат на… уборщице родильного дома, очень некрасивой бабе. Как это получилось, Недилько и сам хорошо не мог понять. Был он «Завроддом». Уборщица убирала и его комнату. Приходила утром с дырявым ведром, выписывала причудливые узоры тоненькой струйкой волы на вытершемся, когда-то крашеном полу в бывшем доме раскулаченного священника, и, поставив ведро на пол у печки, начинала оттуда «наступление на грязь», раскорячив ноги и виляя хвостом коротенькой юбчонки, сверкая толстыми икрами и мелькая широкими пятками.
Недилько в то время стоял у входной двери и ждал окончания этой операции. Так было каждый день. Но однажды Фрося не пришла утром, а пришла вечером мыть пол. Недилько уже собирался ложиться спать и сидел на кровати, снимая носки. Тускло светила керосиновая лампа, не было видно ни широких пяток, ни икр, ни хвоста коротенькой юбки… но получилось как-то так, что утром следующего дня Фрося в одной рубахе стояла перед кроватью, в которой было разлегся Недилько, и говорила ему:
– Если ты, кобель шелудивый, не женишься на мне, я заявлю в партию!
Весь хмель счастливой ночи вылетел мгновенно из курчавой головы «историка», и Недилько моментально струсил.
