Я знал этого Семена. Настоящий бирюк. Угрюмый, нелюбимый. И злой. Ни один браконьер не мог уйти от его руки. Сильный мужик и ловил их как щенят. Его боялись и не терпели. Убить обещали. Но Семен никого не боялся.
Уход жены переносил видимо болезненно, но виду не показывал. Ничего про нее не говорил, но избу держал в чистоте, словно ждал ее возвращения. Сносил свою обиду стойко, один в свой лесной избе на опушке березовой рощи над самой рекой. Была у него серая кобыла, тележка-плетенка и старый пес. В избе стояла кровать, но Семен не спал на ней, а ютился в чулане на нарах.
По краю леса над рекой пролегала широкая дорога, огибала старое киргизское кладбище и потом тянулась далеко до самого горизонта.
Я не раз заходил к нему еще раньше и никогда не предполагал, что мы с ним столкнемся на узком жизненном пути и тем менее, что расстанемся врагами.
Я и мои трусы давно уже высохли, но я не уходил. Хотелось узнать что-нибудь про дедову внучку. Но он как нарочно увлекся починкой своего валенка и, казалось, не обращал на меня никакого внимания. Но когда я поднялся и сунул ему в корявую ладонь рублевую бумажку, он оживился и стал разговорчивым:
– Заходи, заходи, когда близко будешь. Вот внучки-то нету, а то бы… уху нам сварила. И чайку бы попили вместях… Беда, говорю, с ней. Уйдеть и уйдеть. А я один тут. Мне недосуг. Ты пойди к ней, покличь ее. Може и придеть. У меня там в садке три налима сидять. Уху сварганим. Она, внучка то, только с виду суворая, ты не бойся. А так она сердечная. Добрая одним словом.
Но как ни соблазнительна была налимья уха, я не мог оторваться от мысли увидеть дедову внучку. И через несколько минут стоял возле нее на берегу старицы.
Высокая и стройная, как дедушка, она, нагнувшись, выжимала над водой длинные волосы. Вода веселыми звенящими струйками стекала в воду со светлых волос.
При моем появлении она не проявила никакого беспокойства или даже любопытства. Будто меня тут совсем и не было.
Это задело меня, и я заговорил первый.
– Ты не внучка ли того деда, а?
Она не ответила, а сама задала мне вопрос:
– Ты оттель? Это он тебя направил сюда? – Неприветливо проговорила она.
Я почему-то начал оправдываться и врать, приводить какие-то неосновательные доводы и вообще вел себя настоящим дураком, ловя себя в то же время на мысли, что мне хотелось бы подольше возле нее задержаться.
Мы некоторое время смотрели друг на друга, молча. Наконец, она проговорила, осмотрев меня с ног до головы.
– Ну, чё стал как бык? Проходи, не проклажайся. Мне купаться надоть.
Потом увидев мои босые ноги, сказала:
– Пошел бы у отца лучше старые улы спросил, а то не дойдешь до города, ноги собьешь.
Тогда я повернулся и быстро пошел по твердой выбитой колеями дороге, сбивая пальцы и перенося мучительные боли в них. Мне показалось что женщина что-то крикнула мне вдогонку.
В первое же воскресенье я рано утром уже был на том же месте, сидел на связи хвороста. И ждал.
День стоял такой же по-сибирски теплый, только с деревьев густо сыпалась желтая листва, и берег старицы был усыпан листьями, как ковром из желтых и оранжевых пятен. Синие воды старицы казались глубже и прозрачнее. Но не всплескивала рыба, несмотря на ранний час. От старицы потягивало холодной сыростью.
Недалеко зашелестели опавшие густо листья. Я поднял голову. И нисколько не удивился, увидев перед собой женщину. Она, кажется, тоже не была удивлена.
– Сидишь? – только сказала она. Но это «сидишь», хотя и отдавало деревенской грубостью, казалось ласковым, ибо чувствовалось, что голос молодой женщины выдавал ее настроение. Она была рада меня видеть, как и я ее.
– Как звать-то тебя? – Спросил я, чтоб не выдать своего волнения.
– Евлампия. – Просто ответила она.
– Послушай, Евлампия, не сердись на меня. Возьми вот это себе, – сказал я, подавая ей пакет, с большими трудностями добытый мною в кооперативе Дома Советов. В пакете были бисквиты и карамель. Но не успел я заметить, какое чувство вызовет мой подарок, как увидел мой пакет плавающим на поверхности старицы. Вот-вот он намокнет и исчезнет в пучине. Отчаяние охватило меня настолько, что я, не рассуждая, как был в одежде, бросился в воду и как дрессированный пес через минуту плыл с поноской в зубах.
Выскочил на берег и быстро начал раздеваться, чтоб выжать и высушить свою одежду Стараясь поворачиваться так, чтоб Евлампия не видела, я не заметил, что она убежала.
А когда заметил, горестно развесил свои тряпки и стал сушиться.
Прошло так минут десять. Неожиданно передо мной появилась Евлампия с бутылкой в руках.
– Пей, шибче пей! Пей ешшо, а то простынешь! Хорош! Дед сам гонит из осинново меда. Дюже хорош!
Я хлебнул из горлышка и почувствовал, что могу лезть теперь не только в веду, но и голым сесть на лед. Евлампия старательно растирала мне спину пучком сухих листьев, не обращая внимания на мой неприличный вид. И только, когда я оделся, она проговорила дотрагиваясь до моих голых плеч:
– А и здоровущий же ты. Настоящий кузнец. Где это ты нагулял такие мишцы?
