В этот момент мелкий ястреб упал с воздуха над старицей и так стремительно выхватил рыбку из воды, что казалось, что она сама ему вскочила в когти.
– Видал? – Сказала Евлампия. – Вот как нужно налетать. И замолчала.
Через месяц Евлампия стояла у деревянного корыта, стирая наше общее белье, хлопая по нем своими крепкими ладонями, разбрызгивая густой мыльной пеной. В углу у двери топилась плита и на ней кипел мой походный котелок. Лампа освещала просторную низкую комнату с двумя окнами на улицу и двумя во двор. Я сидел за столом и вычерчивал план Маслозаготовительного совхоза. План был копия и, кроме того, для пользования администрацией совхоза, и представлял грубое изображение совхозовских угодий, раскрашенных в разные цвета для большей наглядности.
Снаружи бушевала метель. Гулко стоняли телеграфные провода, по оконным стеклам как песком сыпало сухим снегом, хлопала где-то незакрытая калитка и оконный ставень. Крыша нашей ветхой хибары дрожала и угрожала развалиться. По стеклам снаружи царапали сухие замерзшие ветки деревьев. Может быть, поэтому в комнате казалось особенно уютно в тот момент.
Я был почти доволен своей судьбой. Что мне было еще нужно, потерявшему все безвозвратно? Испытавшему тяжесть военных походов, смертный страх боев, приговор к расстрелу, каторгу и теперь ограниченного ссылкой в захолустном городишке среди степей и лесов?
За стеной стучал топором дед Евлампии. Зимой ему скучно было без работы. Вечерами я напевал своим баском всевозможные песенки под старую гитару. Евлампия, казалось, слушала мое незатейливое пение. Она тогда садилась поближе и или чинила наше рваное белье или штопала мне носки.
Сама она чулок не носила, а ходила в валенках на босу ногу, а летом в туфлях. Никогда она не вспоминала своего мужа, но только один раз, видимо, отвечая на свои мысли, проговорила: «Закон, он всегда на стороне мужа. И люди тоже за него. Когда мужик бросит бабу, сами же бабы ее и корят. Плоха, мол, была, вот и ушел. А если жена бросит мужа, так все бабы на нее, да еще и жал куют мужика. Неправильно это».
Я воспользовался случаем и попробовал спросить ее о причине неладов с мужем, но получил ответ:
– Не спрашивай, и все тут. Не подходящий он мне.
На мое предложение пойти в ЗАГС, развестись с мужем и записаться со мной, она неизменно отвечала:
– И ни к чему это. Так лучше. Да и не пара я тебе. Мужичка я, а ты…
– Но послушай, Евлампия, – пытался я ее урезонить. – Теперь нет ни мужиков, ни бар. Все равны. Мало ли деревенских девушек записались с парнями, а они теперь работают так же, как и я, техниками иль чертежниками, и жены их не деревенские уже. Оденутся, пойдут вместе в город в кино или в садик на музыку, и не узнать. Женщина быстрее отесывается. – Неосторожно сказал я.
– Вот и выходит, что я лесина неотесанная. А тебе, если нужна барышня, то и ищи себе ее.
Я давно заметил, что Евлампия, когда хотела мне досадить, переходила всегда на грубую деревенскую речь, хотя умела говорить совершенно правильно, как большинство сибиряков.
Так же Евлампия отказалась категорически носить городское платье, несмотря на то, что достать его было легче, чем деревенское. На барахолках еще было полно всевозможных пальто, юбок, платьев и ротонд, вышедших давно из моды, но годных для переделки. Все это шло в обмен на деревенские продукты.
Носила она короткий полушубок в талию, шерстяную шаль и маленькие чёсанки на ногах. Может быть, она сознательно не надевала городского, зная, что в деревенском она выигрывает больше.
– Мотри, мотри! – Землемерова-то баба по-деревенски ходить. – Говаривали на базаре, ежась от холода, закутанные в шубы торговки.
Хотя Евлампия никогда о муже не упоминала, но я чувствовал, что она чем-то всегда обеспокоена. Во-первых, держала ворота на запоре. Ночью никогда не выходила во двор и меня не выпускала. А однажды мне приснился ночью сон, что в меня выстрелил из ружья Семен, ее муж, и я, упав, больно ушибся. Проснулся от боли в боку и холода, проникавшего откуда-то сверху.
В темноте понял, что Евлампия хлопотала возле меня и кутала нас обоих. Лежали уже мы на полу.
– Семен в окно стрелил. – Сказала она, стуча зубами или от холода, или от волнения. – Лежи! Я не спала и слышала как он под окном все хрустел валенками.
Утром нашли на бревенчатой противоположной стене две больших вдавленности. Видимо заряд готовился на большого зверя.
– Почему ты думаешь, что это Семен? – Спросил я, хотя и сам не сомневался, что другому палить в окно было некому и незачем.
– А кто же? Боле некому. Из двуствольного пальнул. Я энто ружье знаю, близко пули ложатся. Меткое. Надо кровать переставить ноне, чтоб не против окна. Теперь еще ждать надо, придет обязательно. Волчья у него повадка. А мне конец. – Грустно проговорила она.
С этой поры она стала грустна и сосредоточенна. А однажды сказала мне:
