Неужели же, почти добравшись до дому, получив право переписки, я должен умереть теперь здесь, в сугробах неизвестного мне города, и никто и никогда об этом даже не узнает? Нет!
И я силою воли напряг последние усилия с целью бежать. Все равно куда, лишь бы двигаться и согреться! Но при первых же шагах упал, поскользнувшись на своих «лыжах». А вокруг меня бушевала темная ночь и хлестала в лицо жесткими льдинками.
Вскочил и снова упал. И так несколько раз. Еще и еще. Разбил себе колени, побил локти, помял бока. Но все же поднимался и снова бежал… уже на четвереньках.
А метель, казалось, все усиливалась. Казалось, вокруг меня пляшут какие-то, все время меняющие свою форму привидения в белых саванах. Они размахивали длинными, до неба, рукавами, хлестали меня по липу и накрывали меня ежеминутно длинными шлейфами.
Я двигался куда-то среди этого хаоса, приспособившись более удобно ставить на землю кисти рук, как это делают обезьяны. И долго еще я извивался так среди вихрей метели, пока не заметил вдали какое-то подобие света. Свет то потухал, то снова неясно вспыхивал.
Это был высокий фонарь, возле которого хороводом крутились белые снежные бабочки. Монументальная фигура в длинном тулупе, меховой шапке и пеньгах, вся занесенная снегом, стояла, не шевелясь, у растворенной ветром калитки.
Фонарь освещал высокие ворота с надписью: «Ишимская городская тюрьма». Боже! Да ведь это тюрьма! Спасение! – едва не вскрикнул я. Но почувствовал, что губы мои не шевелятся.
Часовой даже не повернул головы в мою сторону. Или он дремал, или так замерз, что уже не мог двигаться. Во всяком случае, путь в тюрьму был свободен.
Встретивший меня в коридоре тюремный надзиратель, прочитав мой документ, выданный в ГПУ, отказался принять меня.
– Вы свободны. Здесь только арестованные!
Но нет! Теперь уже я решился бороться до последнего. «Отсюда я не выйду сегодня», – решил я и сообщил о своем непоколебимом решении надзирателю.
Тогда он, видя, что на улицу я не выйду, до жути спокойно сказал:
– Хо-ро-шо! Поди погрейся! – и втолкнул меня в темную камеру.
Дверь захлопнулась за мной. Здесь было немного тепло, – так мне показалось сразу. А главное – здесь не было метели и этого ужасного ветра. Но через несколько минут я заметил, что нисколько не согреваюсь.
И вот я начал выделывать руками и ногами различные «па», чтобы не замерзнуть уже здесь. И так проплясал до самого утра.
Утром, чуть свет, дверь отворилась, и тот же надзиратель выпустил меня вон.
Я вышел во двор, где уже улеглась метель. Утих ветер, и на востоке розовой полоской бледнело чистое небо.
Вдали, в утреннем морозном тумане, маячил город Ишим. Здесь пришлось мне прожить на «вольном поселении» еще долгих пять лет.
Весенний день обещал быть погожим. Внизу, под обрывом в солнечных блестках трепетала река. Над ней на высоком берегу, так же трепетали блестящими, словно вымытыми молодыми листьями два тополя. И было что-то общее от весенней радости и у реки, и у молодых тополей.
Но вот с востока, откуда только что светило солнце, неожиданно на небе появилось темное пятно, потом с необычайной быстротой оно обратилось в отдельные клочья черной тучи, повисшие над степью.
И совсем неожиданно из этих казавшихся ничтожными обрывков на сухую землю полил дождь… Крупные его капли отскакивали от земли как большие градины, и в образовавшихся лужах засверкали большие пузыри.
Так же быстро, как и появилась, туча закрыла весь горизонт, и дождь полил как из ведра. И где-то далеко и в то же время и близко, глухо, по-звериному заурчал гром.
Как робкие, испуганные козочки задрожали молодые тополя и вдруг замерли.
Звериное урчание быстро перешло в настоящий рев, блеснула молния, и подобно снаряду разорвался грозовой удар. Казалось, от него лопнуло небо и в какую-то невидимую отдушину хлынула свежая струя воздуха.
– Вот энто вдарило, так вдарило, – проговорил сидевший под сараем еще не раскулаченный чалдон Евстигней.
Он прошел во внутрь сарая, и, осмотрев его, и убедившись, что молния ничего не наделала плохого по хозяйству, уселся спокойно на прежнее место и продолжал свою работу – отрубать от березовых стволов большие ветки и складывать их в штабели. За сараем, через плетень бурела темной охрой вспухшая под дождем река, за ней матово зеленела степь, а за ней виднелась еще голая весенняя поросль и, наконец, совсем далеко синей полоской стоял сосновый лес. Оттуда и шла гроза.
– Ладно, однако, успел я управиться. Хороший дожжик, – сказал Евстигней, продолжая все еще тюкать топориком по мелким ветвям, и отбрасывать их в сторону, в угол сарая. – Внучке на растопку сгодятся. А энти на оглоблю, на стояк для плетня, а то и на держак для лопаты. На все годится береза. Хозяйственное дерево, – продолжал он, любовно поглаживая гладкую и блестящую, завитую беленькими листиками папиросной бумаги, березовую кору.
