Вот я в ишимской городской тюрьме. Камера маленькая, тесная, битком набитая. Русские, киргизы, казаки, китайцы… Вонь, смрад. Традиционная параша в углу у дверей. Возле нее, на полу, мне и пришлось лечь спать.
Утром отвели в местное ГПУ. На двухэтажном здании плакат: «Жить стало лучше, жить стало веселей». Пробыл в ГПУ до 8 час. вечера.
– Вы свободны, – сказал мне торжественно начальник ГПУ, – можете проживать в городе, не выходя за черту его.
Было уже 9 час вечера, когда я, пройдя последнюю решетку, вышел на улицу. Но то, что я увидел, заставило меня вбежать обратно в помещение. На дворе стоял лютый мороз при сильном степном ветре. Кружились и метались вихри сухого и колючего снега. У самых дверей уже навалило огромный сугроб.
Я знал и раньше северные метели. Но «там» нас было много, мы жались друг к другу и боролись вместе против разъяренной стихии. Здесь я был один. И я не выдержал.
– Что такое? Почему ты вернулся? – нетерпеливо крикнул дежурный надзиратель.
– Там метель… – ответил я. – можно мне переночевать в ГПУ?
– Нет!
– Ну, хотя бы здесь, у дверей, на полу?
– Нет!
– Но ведь там смерть. Меня занесет снегом… Я не знаю города. Куда мне идти?.. – взмолился я.
– Вы свободны, гражданин. Потрудитесь оставить помещение.
И дверь захлопнулась за моей спиной. Я прижался к обитой войлоком и клеенкой двери и глядел перед собой. Вверху темное до черноты небо. Внизу белое море снега, свистящего, взвизгивающего и метущего землю с каким-то металлическим скрипом.
Стучат железные листы на крышах, неистово гудят телеграфные столбы. Порывистый ветер проникает всюду и рвет одежду, словно стремясь раздеть меня. Не решаясь шагнуть вперед, стою на ступеньках, занесенных снегом. Идти куда бы то ни было бесполезно. Я знал уже, что сибиряки зимой запираются на запор с 3-х час. дня за своими высокими заборами. И ни за что не впустят.
Положение было безвыходное. Мысль о сопротивлении окончательно оставила меня. Безумно хотелось тепла и покоя. После пяти лет борьбы за существование, да какой борьбы! – наступила, видимо, реакция. Я почувствовал, что бесконечно устал бороться.
Сколько раз в жизни спасение приходило в последнюю минуту! Я всегда верил в Бога и его Провидение. Так и на этот раз. Неожиданно из мрака, закрывавшего от меня его лицо, вынырнула человеческая фигура и поравнялась со мной. Собрав силы, чтобы перекричать метель, я крикнул:
– Эй, скажи, есть тут баня?
И получил ответ:
– Есть. Иди за мной.
Я пошел за ним и, пробиваясь по его дорожке, прыгая и утопая в сугробах, добрался до высокого темного деревянного забора.
– Баня во дворе! – едва услышал я сквозь рев бури.
Райское тепло обняло меня, когда я вошел в предбанник общего номера. Ни одного посетителя. Это расстроило мои планы, возникшие у меня по дороге. Я рассчитывал, воспользовавшись темнотой, спрятаться под мокрый, но теплый полок и переночевать там. Теперь это все рушилось. Но все-таки немедленно разделся и принялся с наслаждением скрести свое, расчесанное в борьбе с паразитами, грязное тело, обливаться теплой водой с головы до ног, еще и еще, пока не почувствовал, что тепло проникает через кожу в мускулы, мягчит их и добирается до самых костей, до самого нутра и согревает уже душу. Тогда я принялся стирать свое тряпье. Покончив и с этим, растянулся на голом полке и… заснул.
Пробуждение было более чем неприятное. Заведующий городской баней, рыжий бородатый сибиряк, наотрез отказался дать мне ночлег в бане.
– Иди, иди, пожалуйста, куда шел. Не велено вас пущать!
– Но мне идти некуда! – взмолился я.
– Не велено. Понятно? Одно слово не ве-ле-но. Я тебя пущу, а завтра меня за это тово… Нет уж, иди, друг. Пора и баню закрывать, двенадцатый час ночи.
И вот, надев на себя еще не высохшее как следует белье, повлажневшее от пара пальтишко и рваную кепку, я вышел во двор, а затем и на улицу.
Метель не унималась. Казалось, ветер стал еще крепче. Состояние, охватившее меня, не поддастся описанию. Меня сразу же сковало всего нестерпимым холодом. Через несколько минут одежда моя начала твердеть настолько, что я едва мог шевелить руками и ногами. Сапоги с мокрыми портянками заскорузли, и носки их поднялись вверх, неимоверно тесня ступню. Тоненькая кепка прилипла к мокрым волосам. Я начал замерзать. Слабость во всем теле и апатия ко всему, меня окружавшему, охватила меня. Захотелось покоя. Стало лень двигаться. Снежные сугробы у заборов казались уютными и мягкими, и манили к себе. Я стал выбирать место поудобнее, чтобы прилечь.
В последний момент неожиданно вспыхнуло где-то глубоко внутри последнее усилие. Может быть, оно возникло еще по жившей во мне привычке к борьбе за последние пять лет. А может быть, это было последнее проявление жизненной силы. Не знаю. Но вдруг вспомнил всю свою жизнь. Семью, в течение пяти лет не имевшую от меня сведений. Пятилетнюю каторгу, из которой я смог вернуться, лишь благодаря своему железному здоровью. Вспомнил каждый день, прожитый «там», с надеждой на освобождение.
