В советской действительности потеря туфель стоила не только денег. Их вообще трудно было достать, и потом не хотелось по городу возвращаться домой босиком.
Она выскочила из моих рук и помчалась назад. Я бежал за ней.
Когда мы приблизились к тому месту, где, по-нашему, должна быть яма, там уже дым покрыл все. В его клубах кто-то отчаянно ругался и проклинал. Угрозы были настолько страшны, что я выхватил Евлампию из дыма и потянул за собой, но она вырвалась, сказав, – Вот они! – И скрылась в дыму.
Больше я ее не видел. Я потерял ориентировку и стоял на одном месте, боясь Евлампию позвать, чтоб не накликать на нас мужиков. Мне или казалось, или я видел их туманные силуэты, перебегавшие с места на место среди клубов дыма.
– Копай здесь, тащи воду сюда! – Слышалось всюду, но Евлампии не было видно.
Так я простоял, пока пожар не был потушен. Ветер стих и пламя само, натолкнувшись на мокрую часть леса, погасло. Но обгорелые березы стояли повсюду. Я прилег, чтоб меня не увидели мужики и пролежал так долго, пока они не успокоились и не оставили леса, под страшную ругань и пожелания всего скверного тому, кто поджег его.
Евлампии не было. Я долго бродил по лесу в напрасных поисках. Евлампия как в воду канула. Теряясь в догадках, побрел домой через рощу. Сначала прошел молодые обгорелые посадки, потом незаметно для себя оказался в старой, корявой березовой роще. Заметил только тогда, когда прямо перед собой увидел избу Семена.
Почему-то мне захотелось пройти мимо нее и как можно ближе. Словно невидимая нить связывала меня с этим угрюмым лесником.
Розовый закат уже спускался над рощей, и белые стволы берез казались розовыми, трава под ними тоже розовая, и розовой казалась и изба, перед которой я неожиданно остановился и замер, как вкопанный. Не успел я ничего еще сообразить или принять какое-либо решение, как увидел в дверях широкие плечи Семена.
– Зайдите на часок, – сказал он.
Я шагнул через порог. В просторной горнице, как всегда у Семена, было чисто, и струганный пол блестел сейчас розовым отблеском заката, свет от которого падал через незавешенное небольшое оконце. Русская широкая, как торговка пельменями и горячими щами, печь улыбалась широким ртом своего входа, направо стояла широкая деревянная деревенская кровать с пуховиками, на которых лежала Евлампия.
Я ее узнал по ее платью. Грязные, закопченные пожаром, ноги торчали как-то нелепо и казались неживыми. Грязные и загорелые кисти рук были сложены, видимо уже самим Семеном, как их складывают у покойников. Лицо ее говорило о том, что произошло.
– Видали? – спросил меня Семен деревянным голосом.
– Вижу. – Ответил я, не расслышав своего голоса.
– Вот. Это ваша работа. Не знаете вы чалдонов. Огонь развели в лесу… Вот видите? Убили, сукины дети! Еле тело-то отбил, и то потому, что меня боятся… – проговорил Семен и прибавил:
– Теперь можете иттить.
Мне ничего не оставалось, как выйти из его избы.
Темная ночь. Торчащей над селом целыми днями колокольни не видно совсем. Не видно и самой старой церковки, заколоченной по случаю того, что Бога нет.
Низкие зимние тучи висят над селом, вот-вот пойдет густой снег.
Село спит крепким сибирским сном от позднего утра до раннего вечера. Кажется, и конца не будет зиме. Хотя снег давно сошел с полей и деревянных крыш села.
Но вдруг над селом неожиданно пронесся треск. Будто под землей что-то лопнуло. С невидимой колокольни, как вспуганные выстрелом, шарахнулись с тревожными криками галки и закружились невидимым роем, не решаясь садиться на колокольню.
В запотевших маленьких оконцах изб показались неясные огоньки и замелькали смутные тени.
И село наполнилось характерным и понятным жителям звуком, заполнившим все село. В сараях, во дворах, на улице шипело и ворочало.
Огибая длинный мысок, на котором приютилось село, река выходила на простор густой шумной массой льда. К утру начался ледоход.
Чуть свет, мимо села проплыла занавоженная грязная дорога; потом кучи городских отбросов стоящего выше города. Пронесло вмерзшую крепко в лед старую лодку и раздавленный бочонок. Черные пятна от зимних рыбацких костров проплывали мимо села. Стесненная напором вода бурлила в заберегах и лезла на село. И только к полудню лед начало ломать и делить на большие и малые крыги.
Одна такая крыга с разгона налетела на левый пологий берег, полезла на него, ломая и руша все и, как серпом, срезала неосторожно выросший прошлое лето куст тальника. Потом раздавила его и улеглась на нем.
Правым течением, как плугом, пахало высокий берег. На излучине оторвало огромную глыбу, оголив чей-то убогий огород. Оторвало часть старого плетня, высыпав в реку приготовленный на зиму навоз.
