Падая, глыба мягко, как толстая барыня в ванну, опустилась в пучину, образовав мощную коловерть, и закружила гигантской воронкой, вместе с пеной, мутью и навозом. Выдавила из пучины большую крыгу льда и положила ее медленно и осторожно на берег.
Остатки оторвавшегося плетня остались висеть над рекой старым дырявым решетом.
Только под вечер, река пошла спокойнее и увереннее. Густая грязная пена с шипением плела мутное кружево вдоль берегов. Снимала с берега все легкое и уносила с собой. За селом уперлась снова в препятствие. Срезала глинистый мысок у киргизского кладбища вместе с двумя намогильниками, и молодым тополем, и пошла уже успокоенная, к далекому сосновому лесу.
Так началась весна на Ишиме. Старый Табулай вышел из сарая, посмотрел на голубое небо, потом через плетень на степь, синевшую под ярким солнцем сине-фиолетовыми пятнами проталин, почесал свою прямую, как доска, широкую спину.
Не грело старого Табулая первое весеннее тепло. Как старое высохшее дерево стоял он посередине двора, не чувствуя весенних зовущих теплых струй, будивших все живое.
Два верблюда смотрели через плетень, задрав высоко маленькие головы, жуя свою жвачку. Принюхивались к новому воздуху, терлись длинными шеями друг о друга. Степь звала к себе гостей. Под навесом мычала корова.
На берегу спешно ставили временный паром. Длинный оцинкованный канат, как тоненькая ниточка, висел над еще не угомонившейся рекой.
Вдали пролетали с курлыканьем журавли. Стройным порядком чертили по воздуху треугольники. Суетливые стайки уток пролетали со свистом недалеко, почти над головами копошившихся у парома людей.
А как поставили паром, опустело село. Все киргизское население перебралось в степь. И замелькали над ней одинокие суетливые всадники, забурели темными пятнами отары овец и табуны лошадей, запестрили разноцветные юрты, казавшиеся издали гигантскими муравейниками.
Запахло варевом. Весело и по степному уютно стало в степи. Тоненькие кизячные струйки приветливо возносились к нему с утра до вечера. Запахло навозом.
Ночами белые как снег, тяжелые, полные весенней влаги, облака проплывали над степью, уходя в перламутровую даль, густея на горизонте.
Ночами, как спелая желтая дыня, рдела продолговатая луна, темня вокруг себя начинающий оживать Божий мир.
Осман не местный киргиз. Его можно отличить по праздникам, когда он прогуливается вдоль Ишима в ферганской черной, вышитой арабским рисунком тюбетейке, лакированных сапогах, черном чекмене и с целым рядом шелковых разноцветных платочков, опоясывающих его тонкую талию рядами, свешивающимися от пояса треугольниками и завязанными на животе маленькими, едва заметными узелками.
Осман носит восемь разноцветных платков и на местных киргизов в их сером скучном наряде смотрит с пренебрежением.
В остальном Осман ничем не отличается от местных парней. У него загорелое скуластое лицо, узенькие усики и узенькие глазки, которыми он, как истый степняк, видит очень далеко.
В будни он сидит на своем карем мерине и, глядя в даль степную, о чем-то думает. Может быть, вспоминает свою Фергану, в которой оставил свои богатейшие табуны и косяки, может быть вспоминает своего отца, старого Абдула, сосланного в Соловки, а вернее всего ждет, когда появится на горизонте со стороны Ишима темная точка и покатится по степи маленьким шариком.
Сначала этот шарик будет черным, потом синим, потом фиолетовым, потом серым и, наконец, белым. А когда докатится до Османа, то обратится в полудикого степного киргиза, мчащегося с пеной на груди, вихрем, с небольшим всадником на спине. Всадник с большой плетью стращает и злит жеребца. Жеребец злится и потеет.
Жеребец смаху останавливается и как будто садится по-собачьи на задние ноги, разбрасывая вокруг куски земли, пучки вырванной копытами травы и цветов.
Перед Османом желтый чекмень, зеленые штаны и маленькая золотая тюбетейка на черных косах.
Один миг и жеребец, повернув на одних задних ногах, уже мчится назад. Так дразнит ежедневно Османа молоденькая жена старого Табулая, Саламат.
Ей всего 16 лет. Она четвертая жена богатого скотовода. Три его жены заняты черной работой. Они целыми днями доят 20 табулаевских кобыл и собирают беспрерывно, как трудолюбивые пчелы, драгоценный кумыс.
Кумыс пьют у Табулая все высшие чиновники района от председателя до самого начальника ГПУ.
Со всеми за руку здоровается старый Табулай, но не верит ни одному. Знает, что если не придет белый Царь, плохо ему будет самому. Не только кобыл отберут от него, но и любимую жену Саламат. Плоха советская власть для богатых, – думает Табулай.
Осман думает иначе. Такого мнение он был лишь тогда, когда взяли его отца и когда не знал он, что на свете есть Саламат, маленькая киргизка с бронзовым лицом, сросшимися черными бровями и красными, как утренняя заря, губами. Глаза ее, черные как ночь, казались Осману светлыми звездами.
«Хороша советская власть, если арестует старого Табулая», – думал Осман.
