Ветер играл полами раскрытого полога, и одинокий орел бродил, как привидение вокруг юрты, охраняя богатство своего мучителя.
Осман вошел в юрту, спугнув какого-то небольшого зверька. Лег на подушки, пахнувшие мышами, и заснул крепко. Ночью опять ему явились призраки в виде коней.
Утром он пошел на то же место у старицы, но никаких коней не видел. Только множество конских следов говорило о том, что призраки вещественны тоже, и что их, значит, нужно опасаться.
На следующую ночь Осман опять услышал топот призраков и опять убежал на Ишим. Уничтожение скота приняло такие размеры, что даже ГПУ всполошилось. И были приняты меры к его сохранению.
Были наняты люди для закапывания дохлых лошадей во избежание эпизоотии. Ночами разъезжали патрули вооруженных колхозников. Поймали в степи и Османа и заставили его днем закапывать дохлых лошадей, ночью ездить с патрулями.
И вот тут Осман узнал, что призраками были настоящие кони. Предоставленные самим себе в степи, они инстинктивно днем прятались в камышах, а ночами выходили на водопой и шли обыкновенно цепочкой, гуськом; будучи спутаны хозяевами, они не могли шагать и лишь прыгали. Это и создало у Османа представление об их особенно тяжелом шаге, каким могут ходить только призраки.
Так думал Осман.
А Саламат стояла перед большим зеркалом в спальне фельдшерицы и рассматривала себя в новой одежде.
Она поднимала короткую юбку и смотрела на свои коричневые от природы, стройные ноги, поворачивалась спиной к зеркалу, чтоб лучше узнать, какова она и сзади, приближалась плоским лицом к самому стеклу и смотрела на себя.
Саламат была не та. Эта молоденькая девушка, стоящая перед ней в непривычном ей костюме, нравилась ей больше, чем та, которая, дико размахивая плетью, носилась по степи на жеребце.
Это не женское дело мчаться по степи на конях. Это должны делать только крепкие мужчины и привлекать своей удалью молодых девушек, как это и делают по праздникам киргизы, устраивая скачки по улицам села.
А самое главное то, что Саламат почти позабыла про Османа. Она ни разу не вспомнила про него. Зачем она его завлекала?
Она сама не знала, зачем она это делала. Теперь бы она ни за что не помчалась в степь смотреть на него. Ей уже приглянулся один курчавый рабочий, с которым она вместе учится на курсах, как класть кирпичи на постройках.
Саламат будет потом настоящей строительницей домов, печей и заводов.
Фельдшерица позвала Саламат, оторвав ее от зеркала.
Саламат неохотно вышла во двор. Там посреди его, стоял бородатый русский мужик и держал за веревку крупную корову. Саламат не видала таких больших коров. Киргизские коровы маленькие и годятся больше на мясо, чем для молока.
Мужик подвел корову к фельдшерице и что-то ей говорил. Фельдшерица удивленно смотрела на мужика. Саламат приблизилась.
– Возьми, Катерин Ванна, корову-то, пригодится. Породистая, – говорил бородач.
– Да где ж ты ее взял? – спрашивала фельдшерица, неохотно принимая веревку в руки.
– Иде взял? Ничего не знаешь, однако. Вся степь полна резанным скотом. Дух аж тяжелый стоить над ней. Взял я живую коровенку киргизскую и оттащил в колхоз, а энту тебе. Полтора ведра дает, смотри какие титьки, полны молока. А киргизскую запишем на колхоз, – говорил мужик, поглаживая крутые бока породистой холмогорки, безразлично осматривающей чужой, незнакомый ей двор.
– Ну, Саламат, сказала фельдшерица, – хозяйничай. Корову тебе привели, доить умеешь?
– Не знай как, кобыл доила, когда в девках была, теперь не зная, как будем.
– Ешто одну может привесть? На мясо. Киргизы режут скот почем зря. Чтоб значить в колхоз не сдавать. Привесть, что ли? Или, может прирежем, а потом мясо привезем. В погребе схороните. А от энтой до Рождества с молоком будете, и на февраль снова с молоком. С большим бугаем случена, знаете, энтот, что сослали в Соловки, что у Колчака был? Так ево, ликвидированная. Детишки-то по миру пошли, и не знаем иде.
Мужик еще раз потрогал корову за вымя. Саламат отвернулась.
– Ты чего, глупая, отворачивается? – спросила фельдшерица.
– Стыдна мне, – ответила Саламат, прикрываясь ладонью как от стыда.
– Откель эта у вас, чья будет? – спросил мужик рассматривая девушку в упор, как животину на базаре.
– Табулаева жёнка, – ответила фельдшерица.
Мужик присмотрелся и даже руку протянул к Саламат.
– Признаюсь однако, вроде как она. И не признать сразу, красивая стала. И штаны свои скинула. Так-то лучше. На бабу стала похожа, а то…
Фельдшерица угощала мужика водкой, а Саламат привязывала корову под навесом. Сена не было. Корова удивленно осматривала голые стены сарая и слегка помыкивала.
– Сена-то и забыли. Ну, да, не знал, что возьмете корову-то. Привезем, однако, седня. А потом ешшо на всю зиму. Спасибо за угощение, будете у нас на деревне, забегайте, – говорил мужик, допивая всю бутылку прямо из горлышка.
Из дома выбежала Саламат с куском хлеба помазанным маслом и подала его мужику.
