Баба Женя, сама того не зная, оказывала на него большое влияние. Стоило ей озвучить какую-то проблему или претензию вслух, как она мгновенно приобретала в глазах Ивана особую значимость. Если озвученную проблему нельзя было решить тотчас, то от токсичной бабки лучше было отойти, потому что она уже не могла замолчать или перевести разговор на другую тему, а без устали продолжала ковырять болезненный вопрос.
Иван и сам замечал перемены, произошедшие с его женой. Злата словно ушла в глубокую депрессию, стала задумчивой, потерянной, отстранилась от семьи. Иван уже и вспомнить не мог, когда в последний раз видел жену в хорошем настроении. Когда он уходил на работу, она была расстроенной, события, произошедшие за день, ничего не меняли, и вечером жена встречала его с работы в таком же печальном состоянии. Иногда ее взгляд надолго застывал в одной точке до того момента, пока кто-то не звал ее или не загружал работой по дому.
– Злата, ты чего? – часто спрашивал Иван, толкая локтем жену в бок. При всем желании помочь, он попросту не знал, как к ней подступиться и с чего начать разговор.
– Ничего, – отвечала Злата, выходя из состояния зависания. – А ты что, добавку хочешь?
– Нет, не хочу. Просто ты стала такой задумчивой, о чем ты так часто размышляешь?
– О жизни, – небрежно бросала Злата и поспешно вставала из-за стола, чтобы собрать посуду и приступить к ее мытью.
– Злата, а ты огород-то прополола? – кричала из другой комнаты баба Женя.
– Не прополола, – равнодушно отвечала Злата, выстраивая пирамиду из грязных тарелок.
– Уже неделю тебе говорю! Да что ж такое! – ворчала баба Женя из соседней комнаты. – Витает в облаках, хоть ты что ей говори… а дела не ждут, надо же что-то и по дому делать, и детям время уделять, и мужу, и хозяйству…
– Да пропадите вы все пропадом! – моментально выходила из себя Злата. – Не могу я так больше! Не жизнь, а сплошное мучение! Страдаю я в этом доме, ненавижу я это ваше хозяйство…
Со злостью и отчаянием она швыряла тряпку в мойку и выносилась прочь из дома, хлопая дверью с такой силой, что дребезжали стекла в старых деревянных оконных рамах.
– Вот опять! – оживлялась баба Женя. – Что не скажи, сразу психует! Ваня, ты бы поговорил с ней, выбил бы дурь из ее головы. Ладно я, а дети-то на психованную мать каждый день смотрят и перенимают дурные привычки…
– Бабушка! Про детей ты бы помолчала! Когда отец лупил нас в детстве, ты бы хоть словом обмолвилась…
– Хватит уже вспоминать былое! Тогда другие времена были, другие обстоятельства…
– Все одно, что тогда, что сейчас…
– Ваня, сейчас разговор ни о том, вот твои дети вырастут и станут тебе вспоминать… и поверь мне, они-то вспомнят все, и мать психованную и отца безразличного… Говорю тебе, займись своей Златой пока не поздно…
– Да что ж я сделать-то могу? Не силой же мне ее от депрессии лечить?
– Может, и силой, главное, чтобы результат был…
– Бабушка, да что ты такое говоришь?! Как же я на свою жену с кулаками да ни за что?
– Нет, Ваня, за дело! Нечего раскисать без причины, отчаяние и апатия – это грешно!
– А на жену руку поднимать не грешно?!
– Да что ты заладил?! – зашипела бабка, злясь от мягкотелости своего внука. – Поступай как знаешь! Но когда она от своей депрессии в петлю залезть захочет, винить будешь себя!
– Петлю?! Ты как скажешь!
– Я по делу говорю! Уж я-то подольше твоего на свете пожила! Ты бы прошелся по нашему поселку и людей поспрашивал. Да даже на нашей улице, что ни дом, так в роду был висельник. И всегда начинается с одного и того же – с депрессии. Опасное это состояние, кучу людей на тот свет свело…
– Ерунда! Злата так не поступит!
– Да-да, все так думают, да только жизнь распоряжается иначе! Это в столице люди к врачам ходят и те им чудотворные таблетки выписывают, а у нас в поселке депрессия лечится либо пьянством, либо петлей.
– Все, замолчи! Больше ни слова! – Иван, не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями, как ошпаренный, вскакивал из-за стола и выносился прочь из кухни.
– Я-то замолчу, а дети сиротами останутся! – кричала баба Женя ему вслед.
После бесед с бабушкой Иван злился и метался по дому, периодически впадая в особенно яростное состояние и начиная кулаками бить по стенам и мебели. Остановить его и вразумить могли только удивленные и испуганные взгляды детей. Под их влиянием Иван словно чувствовал себя виноватым, он тут же останавливался, неестественно улыбался и спокойным шагом выходил во двор. Там он энергично брал в руки топор и начинал с агрессией колоть дрова. Стоял страшный грохот от ударов и треск от раскалывающейся древесины, щепки разлетались в стороны, а с лица капал пот, но Иван не останавливался до тех пор, пока не выплескивал свой гнев полностью. Устав и успокоившись, он мог поразмышлять над тем, что ему делать с женой.
***
