У Германа поплыло перед глазами, как будто он выпил залпом стакан водки. Он закрыл входную дверь на ключ, подошёл к шкафу и вытянул из него растянутый вязаный свитер, любимую чёрную футболку с портретом Шевчука и шерстяные носки, отдал Саше и услышал сладкие шорохи: как она сбрасывает пальто, потом одевается. На полке, наспех сколоченной из грубых досок, за учебниками была заначка – пачка удлинённых сигарет Lucky Strike, легендарная «сотка». Герман потянулся за ними, и в этот момент Саша прижалась к нему сзади, положила руки на грудь и уткнулась подбородком в его плечо.
– Милая, у меня для тебя кое-что есть, – сказал парень дрогнувшим голосом.
– Показывай, – Саша заглянула в его глаза, и Герман смутился, – только, пожалуйста, не называй меня так пошло, как будто мы двадцать лет в браке. Я тебя поцеловала только один раз, а уже чувствую себя обязанной быть твоей женой до смерти, а потом ещё и на небесах. Ты мне нравишься, но я тебе ничего не должна, ладно? И в верности клясться не собираюсь, хорошо?
– Ладно.
– Хороший мальчик, – девушка улыбнулась, – так что там у тебя есть?
– Я написал для тебя песню.
– Вот это новость! Я готова слушать. Не знала, что ты пишешь песни.
– Это моя первая, – Герман взял гитару и почувствовал, как его пальцы мгновенно вспотели. – Помнишь «Старые раны» Майка? Я взял аккорды этого блюза, поменял их местами и написал свой текст. Слушай!
Герман выключил свет в комнате. Саша села на подоконник, натянув старый свитер на коленки, и посмотрела в окно на одинокий жёлтый фонарь внизу. Герман закурил, глядя на неё, и от мысли, что любимая девушка пришла к нему ночевать и сидит на подоконнике в одном свитере, без белья, ему становилось так хорошо, что начинала кружиться голова. Он сделал пару затяжек, протянул ей сигарету, присел на край стола и начал играть.
Я снова, как ядом, отравлен тоской
И вновь ухожу бродить.
А в окнах вечерних свет яркий такой,
Там кто-то умеет любить.
И струны гитары скрипят, не поют,
Мой блюз не выходит на свет.
А кто-то создал семейный уют
На пепле растраченных лет.
И завтра с востока – снова заря,
И на яйле пастухи.
Любимая завтра проснётся моя,
Ко мне не протянет руки.
И вновь межу нами полсотни шагов,
И даже есть повод зайти,
Но связь обрывается вновь и вновь,
И в трубке – снова гудки.
Как волны морские, о камни дробясь,
На миг замирают в блюз,
Я, к двери твоей в темноте прислонясь,
Не знаю, умру или спасусь.
Сыграв коду, Герман отложил гитару, молча сходил к кухонному шкафу за початой бутылкой портвейна «Алушта», налил вино в чайные чашки, белые, с красными цветками, и протянул одну кружку девушке. Саша снова курила.
– Герман, я благодаря тебе поняла, что рок – это не только героическая поза, рёв мотоцикла и перегар. Точнее, это всё – чепуха, обёртка, а суть рока – умение честно выразить свою боль, не бояться выглядеть ранимым и нежным. В наше время, когда все социальные темы исчерпаны, суть бунта поменялась. Нет диктата государства, но есть диктат попсы, равнодушия, лени. Твои стихи – порыв против всего этого болота. Они наивные и несовершенные, но в них есть нерв.
Саша спрыгнула с подоконника и сделала шаг к юноше, поцеловала в губы.
– Ты уверен, что хочешь любить меня? Не пожалеешь?
– Не пожалею.
– Ну тогда начинай, пока я не передумала.
– Сашенька, я так долго хотел тебя обнять, потом ты отказала и я думал, что это навсегда. А сейчас завис. Давай просто полежим обнявшись, покурим в постели?
– Давай, ты прав.
Они легли на колючее верблюжье одеяло. Герман нервно гладил Сашину ножку, потом поднимался выше, смелел, прикоснулся к груди. Ему казалось неимоверно пошлым молчание, ещё хуже были ласковые слова, поэтому он без остановки рассказывал дурацкие истории из своей жизни или истории, придуманные на ходу, а рука под свитером упорно продолжала свой маршрут. Потом перебрались под одеяло, где стало жарко, и Герман наконец снял с Сашеньки свитер и носки, не тронув растянутую майку с портретом Шевчука и надписью «Я получил эту роль», но когда на Германе остался лишь железный пацифик на цепочке, девушка сказала:
– Я, конечно, очень уважаю Юрия Юлиановича, но меня не покидает мысль, что нас в постели трое. И, я думаю, сегодня он должен уступить.
После этих слов чёрная футболка была мгновенно сдёрнута с Саши и заброшена куда-то под соседнюю кровать, где Герман никогда не подметал.
