Из-за стенки, нарастая, понёсся богатырский храп, и юноша расслабился. Студенты легли в горячую воду – друг напротив друга, и Саша закинула ноги на плечи Герману, а потом закрыла глаза. Она выглядела одновременно совершенно бесстыжей и непорочной: искренность, прямота, нежность чувств девушки, соседствуя с её откровенными ласками, создавали образ красоты. Погасни этот внутренний свет – и всё свелось бы к разврату, после которого хочется отвернуться к стенке или выпить на кухне стопку-другую перцовой водки. Герман невольно представлял картины близости девушки с её бывшими, и при мысли, что их ласки были такими же наглыми, как его собственные, у юноши сводило скулы. Но он понимал: согласись Саша быть верной ему до гроба, она не была бы так интересна. В непостоянстве девушки крылась интрига – хотелось бороться за неё, творить для неё, создавать и сокрушать миры. В эту ночь любовь девушки всецело принадлежит ему, он вырвал право на счастье у бессмысленной жизни, отстоял эти волнительные мгновения в ванной перед унылыми обывателями – хозяевами квартиры. Сегодня Герман будет самым нежным любовником.
Перед тем, как залезть под одеяло, пошли курить на балкон, заваленный ржавым хламом – Герман оделся, а Саша сбросила полотенце и куталась в кожаную косуху друга. Накрапывал дождь, мокрые ветви дерева качались и почти касались балкона. Герман распахнул косуху на девушке, обхватил её за талию и начал гладить и целовать прямо на балконе, встав на колени, а Сашенька курила и смеялась.
Утреннюю негу прервал отвратительный стук в стекло двери:
– Эй вы, пошевеливайтесь, мне надо на вокзал выезжать, деньги зарабатывать. Час уже сижу под дверью, жду, когда проснётесь.
Студенты не стали ругаться с хозяйкой, оделись и вышли на улицу. Утро было тёплым и солнечным, в лицо летела листва, в парке шумно играли мальчики, бегая друг за другом с деревянными мечами, и Троещина уже не казалась пустынной и опасной, как вчера. Саша шла рядом в юбочке и кружевных колготках – нежная и близкая. Купив в магазине два стаканчика растворимого кофе и плитку шоколада Світоч, юноша и девушка присели на скамейку в сквере, Саша сразу же закинула обе ноги в сапожках на колени Германа.
– Мой друг, я очень благодарна тебе за эту поездку. Мне было интересно, легко и комфортно. Но я чувствую, что ты ждёшь от меня ответа. Хочешь, чтоб я дала тебе руку и пошла рядом с тобой. И когда я представляю будущее таким, впереди гаснет свет, остаётся только темнота и страх. Хочу попросить тебя: не торопи меня. Давай не станем ничего обещать друг другу, будем только любить и дышать. А там посмотрим.
Герман молчал. Он был счастлив эти дни – таким деятельным, бурлящим счастьем. Думал, что близость с Сашенькой хоть немного утолит его жажду, но киевская ночь лишь раззадорила юношу, обострила его желание.
Саша гладила его руки.
– Совсем забыла. Я дочитала в поезде «Романтиков» Паустовского, но забыла отдать тебе книгу. Она прекрасна. Удивительно, что про неё никто не знает. Мне больше всего понравился эпизод, когда ночью на Чатыр-Даг поднимаются юноша и девушка, и парень целует её обнаженную грудь под звёздами. Это так по-крымски. Паустовский точно знал толк в том, как надо жить! Кстати, ты возьмёшь меня на Чатыр-Даг?
– Мне только это и нужно от тебя, – улыбнулся Герман.
– Тогда держи! Только я переложу в блокнот свой гербарий.
Саша раскрыла бежевую книгу с надписью «К. Паустовский. Собрание сочинений. Том 1». В книге, рядом с портретом писателя, переложенные с двух сторон калькой, лежали цветы. Три маленьких бутона, ещё не совсем высохшие.
Насыщенно-лиловые, с оранжевыми столбиками.
Прощальные цветы осени.
Армейский котелок стоит на углях костра – кофе скоро будет готов. Мы сидим на сваленных в кучу полусгнивших дровах – Санёк, Машка и я, держа в руках железные кружки, которые мы только что достали из маленького схрона за кучей дров. Ноябрьскую звёздную ночь изредка пронзает луч прожектора, который рыщет по противоположному берегу реки. Каждые десять минут из репродуктора доносится поставленный, почти левитановский, голос: «Товарищи заключённые! Сегодня ночью несколько человек совершили побег из нашей исправительной колонии. Напоминаем, что за попытку незаконного проникновения за границы колонии полагается расстрел на месте. Сохраняйте спокойствие, оставайтесь на рабочих местах, преступники будут обнаружены и уничтожены». Новый побег происходит каждые три-четыре месяца, начинает выть сирена, светят прожекторы, слышны выстрелы, а потом всё стихает. Удаётся ли кому-то уйти – мы не знаем. За почерневшими поленьями, в схроне, кроме кружек и котелка – большой пакет Lavazza, который Машка стянула год назад на продуктовом складе начальства колонии. Протягиваем кружки, Маша наливает кофе с изумительной пенкой.
– Шкода, цукру немає, – говорит, как всегда, Санёк. Каждый раз за кирпичной стеной он отводит душу и переходит на украинский.
– Скажи спасибо, что кофе остался, – парирую я. – Ты бы ещё пастилу с клюквой попросил.
