Если и в самом деле отныне ничему живому или мертвому уже не укрыться от заоблачного космического ока, обшаривающего лицо земли, то ничего не стоило ему набрести в табунной ночной степи и на одинокую бричку с шатром. Все на земле давно уже спали, а ей сейчас во что бы то ни стало надо было продираться куда-то сквозь дождливую мглу и хватающий с обочин дороги за колеса своими лапами репейник.
Хорошо еще хоть Егор все время светит из-за брички фарой, иначе колеса давно уже провалились бы в какую-нибудь пропасть, разрытую скатами МАЗов. Мимолетно прочесав золотым гребнем гривы лошадей, одинокий луч бежит впереди них, упираясь в ярко-синюю, сотканную из тончайших нитей стенку влажной мглы.
– Ты чего это опять стала, Шелоро?
– Две дороги тут.
Егор выехал на мотоцикле из-за брички. При свете фары сверкнули заполненные водой колеи, расходясь друг от дружки парами в разные стороны.
– Я же тебе сказал: пока только прямо держать.
– А ты не мог бы, Егор, ко мне пересесть?
– Что же я, мотоцикл на дороге брошу?
– Может, как-нибудь его сзади за бричку привязать…
– Вот и дура ты, Шелоро. А за рулем кто?
Понижая голос, Шелоро оглянулась на мокро мерцающий своими ребрами шатер над бричкой.
– А вдруг, Егор, мы его… – она запнулась, – уже неживого везем. Ты бы туда фонариком посветил.
– Сколько можно светить? У меня батарейка села.
– Ну тогда поезжай хоть немножко рядом. – Она снова оглянулась, передернув плечами. – А то иногда кажется, что он из-под шатра прямо мне в спину смотрит.
– Значит, живой, если смотрит. Я же и говорю, что ты у меня дура. Пока мы тут будем с тобой растабарывать, милиция…
Взвизгнул в тишине ночи кнут. Лошади дернули бричку вперед, окатив Егора грязной водой.
– Дура, дура! – вдогонку закричал Егор.
Но бричка уже уехала вперед. Вскоре и он заелозил за ней на мотоцикле по размытой дороге, то и дело соскакивая с него и выруливая его из низин на подъемы.
Опять одинокий тусклый луч бежал впереди шатра на колесах.
– Вот ты, Егор, всегда меня моей дуростью шпыняешь, а сам, если что, норовишь из-за моей юбки выглядать. Так спокойнее тебе. На словах какая-нибудь полурусская цыганка Настя у тебя и самая грамотная, и самая умная, а без Шелоро ты ни шагу. Знаешь, что она в любой иголке дырочку найдет и скорее сама десять раз обманет, чем кто-нибудь сможет ее обмануть. Ты развесишь свои лопухи и веришь всему, что тебе лепят, а Шелоро, кто чего стоит, сразу может понять. Вот, например, генерал Стрепетов для тебя как?
– Все они, начальники, одинаковые.
– Вот и нет. Я знаю, что ты его больше всего боишься, Егор. Не отворачивайся, знаю я.
– Смотри, бричку опрокинешь.
– Стыдно тебе сказать, как будто я тебе не жена. А вот я его ни капельки не боюсь. Совсем не боюсь.
– Ну и радуйся. Еще поглядим, как ты будешь радоваться, когда на место приползем.
– Поглядим. Но только я и сейчас могу тебе сказать, что бывает просто начальник, а генерал Стрепетов – человек.
– А еще обижаешься, когда я тебя дурой назову. Я бы тоже человеком был, если бы мне генеральская пенсия каждое двадцатое число по почте приходила. Да в придачу еще за свою должность гребет.
– Ох и сволочной же ты, Егор.
– Но-но!
– Не грози. У меня свой есть. – Она легонько помахала перед ним кнутом. – Он ведь лично тебе, Егор, ничего, кроме хорошего, не сделал.
– Разве я чего-нибудь набрехал на него? Я только сказал, что за такие червонцы тоже всем бы только одно хорошее делал.
– Он свои червонцы не в карты выиграл. И орденов у него на груди за целых три войны набралось.
– Может, ты еще что-нибудь про него знаешь?
– Пока еще не знаю.
– Смотри.
– Но я давно уже знаю, что тебе ничего не стоит мне любые штаны прицепить.
– Ладно, хвали дальше.
– И похвалю. Ты же за своими кобылами не видишь, как он чуть ли не каждое утро по дороге на работу первым делом в детский садик заходит с детишками за их столиками посидеть. Беседует с ними, как со взрослыми. И с нашим Данилкой тоже.
– Своих внуков не нажил, вот и тешит свою старость.
– А ты знаешь, что у него первая жена с двумя близнецами в эшелоне сгорела?
– Откуда ты и это можешь знать?
– Цыганское радио сказало. И еще оно передавало, как он прошлым летом за-ради нашего конезавода воздержался звездочку героя получить.
– У него и так уже есть.
– Это за войну. А мог бы и за геройский труд иметь. Тогда бы у него на родине в станице еще при жизни памятник из меди стоял.
– Не из меди, а из бронзы.
– Главное, что при жизни. Подумать только, человек стоит и на памятник смотрит, а памятник – на него. Но генерал Стрепетов ответил, что полтора плана зерна он государству уже вывез, а на два своего согласия не может дать, чтобы не оголодить на зиму племенные табуны.
