– Тр-р, проклятые! – прикрикнул на них из-под скирды сонный голос Шелоро.
От звезд, все больше разрывающих тучи, светлее стало в степи, но, похоже, человек только ощупью сумел набрести на мотоцикл на другой стороне брички, и тут же он стал заносить ногу на седло. Ему это никак не удавалось, и все так же не слушалась его голова, болтаясь из стороны в сторону, как сухой подсолнух под ветром, а когда удалось, он сразу же и запрокинулся с седла навзничь, падая с мотоцикла. Сонный голос Шелоро опять грозно прикрикнул на лошадей:
– Стоять!
Одни только звезды и наблюдали с недосягаемой высоты, как, выбиваясь из сил, барахтался на мокрой холодной земле человек, стараясь опять подняться на ноги. Так и не смог он подняться. Тогда, хватаясь за обод и спицы колеса, он стал все выше подтягиваться на руках опять в бричку, пока не переломился через борт и не рухнул в нее вниз лицом. Теперь ему осталось только проползти по корыту брички под шатер, пока опять не сомкнулся за ним брезентовый полог. Сладким и чистым теплом беспробудно спавших детей дохнуло на него.
Через час Шелоро первая же и толкнула кулаком под бок Егора, который намертво привалился к ней в теплой пещере, вырытой ими в соломенной скирде. Но он лишь глубже зарылся головой в солому. Никак не хотелось пробуждаться ему.
Тогда, вспомнив, Шелоро порылась в складках своих юбок, извлекая из них маленькую глиняную свистульку, купленную ею на Новочеркасском базаре у древнего деда для своего последыша Данилки.
Давно уже так не смеялась она, наблюдая, как ее супруг, подброшенный со своей соломенной постели заливистой милицейской трелью, лихорадочно шарит спросонок вокруг себя руками в поисках картуза. Между приступами смеха Шелоро вновь и вновь прикладывала к губам детскую свистульку. Опережая движение Егора, она увернулась от его карающего кнута.
– А ты, Егорушка, не серчай. Я теперь эту скирду долго буду помнить.
С силой оттягивая ненаевшихся лошадей от скирды, Егор все-таки отомстил ей за свой позорный испуг:
– После каждой такой скирды у тебя как раз и получается по двойне.
Стряхивая с кофты соломинки и зажимая в зубах шпильки, она покачала головой:
– Нет, Егорушка, это не скирда виновата. Это потому, что на соломе ты всегда бываешь такой ласковый.
Приподняв в руке кнут, он оглянулся на зияющий темным отверстием шатер на бричке. Снова уворачиваясь, она тут же бесстрашно вынырнула из-под оглобли, оказавшись лицом к лицу со своим грозным спутником жизни.
– Я теперь опять согласна с тобой хоть до самой Москвы пеши бечь.
И у Егора сама собой опустилась рука. Сердце его смягчилось. В самом деле, много ли надо было его подруге? Вот она только чуть-чуть передремнула и отогрелась на соломе, полежала у него на руке и уже опять готова ехать с ним хоть на край света. Что значит цыганка.
Темнела и дышала горячим хлебом дыра, выеденная лошадьми под скирдой. Но по-прежнему никакого шевеления не было заметно под шатром.
– Ты бы, Егор, фонариком, – робко попросила Шелоро.
Отворачивая угол полога, Егор пошарил фонариком в шатре. Снова ровным счетом ничего он не сумел рассмотреть в темном ворохе тряпья, только увидел, как светлая курчавая головка их самого маленького, Данилки, приподнялась, ослепленно поморгала большими сонными глазами и плюхнулась обратно. Егор поспешил выключить фонарик.
– Ну как? – невнятно, со шпильками в зубах, спросила у его плеча Шелоро. Изумрудные камушки, вделанные в гребешок, искрились у нее в руке.
– Все как и было. Что им сделается. Как дрыхли, так и дрыхнут. А все-таки Данилка, как хочешь, не моей масти.
Вынимая изо рта шпильки и закалывая ими волосы, Шелоро довольно рассмеялась:
– Далась тебе эта масть. Помнишь, как Будулай на цыганском собрании в овраге говорил, что теперь ни своих, ни чужих детей нет. Все они после войны наши.
– В другой раз я тебя не пущу ветлечебницу убирать.
Шелоро еще веселее засмеялась.
– Значит, ты все еще любишь меня, да? А я-то думала, что тебе уже, кроме этих краденых коней, и не нужен никто. Ну и глупый же ты, Егор. Вот погоди, у Данилки через два года масть совсем переменится, и тогда ты узнаешь, что я у тебя самая честная жена. Разве ты забыл, какой у нас Таня тоже была? Если бы люди знали, сколько я тогда наплакалась от твоего батога. Уйду в степь одна и плачу. – Старая обида вдруг сплелась в ее голосе со вспыхнувшей злобой. – И совсем мне необязательно перед ветеринаром рассыпаться, если я туда на работу хожу. Не за это он мне каждый раз по мешку ячменя дает. – Егор зарычал, она на всякий случай перешла от него на другую сторону брички. – Ходила и буду ходить. Кроме хорошего, ничего он мне не сделал. Твои же паршивые кони и жрут этот ячмень. – Резко затягивая на подбородке свой платок узлом, она вдруг вскочила на передок брички: – Гей!
Вздремнувшие было лошади испуганно сорвались с места и понеслись через кювет по дороге вскачь, разбрызгивая воду. Растерянный Егор остался с мотоциклом у скирды. Но вскоре он догнал бричку и остался не позади нее, а, заехав сбоку, поравнялся с Шелоро. Некоторое время они ехали рядом колесо к колесу.
