Уже далеко за полночь, все-таки заставив с помощью Дозора отступить с острова всех нежелательных гостей, Будулай смог наконец заснуть. Проснувшись на рассвете рядом с ним, Клавдия не стала его будить. У нее было на чем самой переправиться в хутор, а потом и он, отдохнув после такой ночи, подъедет к завтраку на моторке. Посмотрев, как Будулай с бледным, осунувшимся за ночь лицом спит на спине, она улыбнулась и бесшумно вышла, выразительно погрозив за дверью Дозору. Укладывая на передние лапы морду, он послушно смежил глаза.
Низовка гнала из моря встречную течению волну, и ей не так-то быстро удалось пересечь рукав Дона. За каких-нибудь полчаса, пока догребалась до хутора, низовка еще больше разыгралась, и нагоняемые ею волны, вздымаясь все круче, взметывали лодку с одного закипающего белой пеной гребня на другой. Приходилось подстерегать их, чтобы на перепадах лодку не накрыло волной.
Клавдия уже и сосчитать не смогла бы, сколько раз за свою жизнь переправлялась через Дон на своей уже старой плоскодонке. И нагруженной по самые борта арбузами и дынями, и с нахлобученной копной займищного сена или с картошкой. И ни разу еще не случалось, чтобы при самой яростной буре или под внезапно хлынувшим ливнем не управилась она с лодкой, не догреблась до хутора. Но когда она наконец и на этот раз, упираясь ногами в тагунки, с силой вымахнула лодку на песок, кофточка взмокла у нее на спине. И еще неизвестно, успела бы она, выскочив из лодки на берег, сама оттянуть ее под яр, если бы, к ее счастью, не оказалась в этот момент на берегу Екатерина Калмыкова. Вдвоем они успели вытащить лодку подальше, куда уже не смогла бы докатиться никакая волна, и закрепить ее, замотав вокруг штыря цепь. Бабайки Екатерина, вытащив из гнезд, сразу же взвалила себе на плечо.
– Ты и так вся в мыле, – сказала она Клавдии. И только когда они уже стали подниматься рядом по улице в хутор, призналась ей: – А я как увидела тебя из окна, так и подумала, что одной тебе при такой низовке не вытянуть лодку под яр.
Клавдия дотронулась до ее плеча.
– Спасибо, Катя.
– Спасибо в карман не положишь, – уворачиваясь из-под ее руки, ответила Екатерина.
Клавдия улыбнулась:
– За этим, ты знаешь, мне в магазин не бежать.
– А с чего это ты скалишься? – перекладывая бабайки на другое плечо, спросила Екатерина.
Затаенная улыбка продолжала играть на губах у Клавдии.
– По-твоему, я плакать должна?
– Загорелось тебе на ночь.
Улыбка сбежала с лица Клавдии.
– Я, как ты знаешь, допросов не люблю.
– Тогда зачем же было из себя монашку строить?
– Что-то, я замечаю, ты сегодня цепляешься ко мне, как… – Не договорив, Клавдия нагнулась и, оторвав от юбки, отбросила от себя далеко в сторону прошлогодний черный репей.
Уключины бабаек, сталкиваясь, звякнули на плече у Екатерины.
– Я не к тебе цепляюсь.
– А к кому же?
Несколько шагов Екатерина шла рядом с ней молча.
– Будь она проклята, эта жизнь.
Поднимаясь по горбатой улице в хутор, они уже поравнялись с братской могилой. Большая черная коза, струной натянув веревку, привязанную к забитому в землю костылю, объедала по склону могилы траву. Сорвав с плеча бабайки, Екатерина вдруг сразу обеими ударила ее по крестцу. Взревев дурным голосом, коза выдернула из земли костыль с веревкой и понеслась вниз по улице к Дону.
– Так же можно убить! – выворачивая из рук Екатерины бабайки, крикнула Клавдия.
– Я бы это чертячье племя все подряд перебила, – с яростью сказала Екатерина. – Как забредут к кому-нибудь, у кого худой забор, все до кореньев объедят. И после них не растет ничего.
Придержав шаг, Клавдия взглянула на нее:
– Что-нибудь, Катя, случилось у тебя?
Отворачиваясь от ее взгляда, Екатерина повела плечом:
– У меня ничего.
– Михаил и на обратном пути заезжал? – заглядывая ей в глаза, спросила Клавдия.
– Михаила ты сюда зря приплела, – угрюмо ответила Екатерина.
Но Клавдия, шагая рядом, продолжала:
– Ты, Катя, не злуй на него. Надо еще немного подождать. И вообще все обязательно приходит, если только хорошо подождать.
Екатерина пнула ногой голышек, оказавшийся у нее на пути.
– А потом, когда дождешься, хоть радуйся, хоть плачь.
– Ты сегодня совсем не в духах, – заключила Клавдия, оглядываясь на братскую могилу. – Вся лебедой позаросла, – с грустью сказала она. – Не на глупую тварь, Катя, нам надо обижаться, а на самих себя. Когда эта цыганка еще в степи лежала в своей могиле, я, бывало, и под Седьмое ноября песком из ведра посыпа́ла холмик, и под Первое мая сажала на нем кочетки. А теперь, когда перенесли ее в общую, позабросила все. Понадеялась, должно быть, что раз могила теперь общая, то сообща всем хутором будем и присматривать за ней. Но оказывается, Катя, сообща легче забывать, чем помнить. Вот и зарастает бурьяном.
Не перебивая, Екатерина дослушала ее до конца и неожиданно заявила:
– Тебе всегда больше всех было нужно. Как будто, кроме тебя, некому было на могиле этой цыганки кочетки сажать.
Клавдия приостановилась.
