Только одна машина с кузовом под брезентовым верхом ломится по дороге сквозь густой снегопад, даже включенными днем фарами едва нащупывая колею между лесополос.
Весь остальной автотранспорт застрял в степи на переносах, в балках и, съехав в кюветы, пережидает метель. Шофера топчутся, протянув руки к кострам и, согреваясь еще более надежным способом, передают по кругу фляги и бутыли, оплетенные виноградной лозой.
За уплывающими мимо упрямой машины проблесками костров сразу же и смыкается белая муть.
Но в кабине тепло, и удары бушующего вокруг бурана не мешают разговору водителя с его спутником.
– Да, бушлаты на вас не по этой пурге.
– У нас-то здесь полный комфорт, а из моих афганцев, пока доедем, кочерыжки будут. – И спутник его, с погонами капитана на бушлате, оглядывается на оконце в кабине за спиной. – Не могли в аэропорт «икарус» прислать.
Водитель искренне протестует:
– Какие там «икарусы»?! Видели, сколько их по дороге стоит? Ко мне начальник конезавода лично на рассвете домой нагрянул. Только, говорит, и надежда на твой КамАЗ. Довезешь попутно до крепости свадьбу с гостями, а потом мы прямо из церкви на моем уазике молодых дошлем.
– До какой крепости?
– Которую между Доном и Донцом еще до вашей войны начали строить. Специально для иностранных делегаций и министров из Москвы. А теперь уже достраивал какой-то тип. В ресторане на обрыве вся область круглый год свадьбы играет, а с паромной переправы под обрывом он с марта до декабря, а иной раз и чуть ли не круглый год, тоже имеет хороший доход. Сто рублей с грузовой, пятьдесят с легковой, и с мотоциклов по четвертаку.
– Что за тип?
– Говорят, уже совсем седой, но еще могучий старик. Собирается вроде бы у государства конезаводы скупать.
– Все-таки притормози, я на своих ребят посмотрю.
– Напрасно беспокоитесь, товарищ капитан. На таких спецмашинах с обогревом мы зимой элиту перевозим.
Но водитель все-таки притормаживает свой КамАЗ, и пока, подняв капот машины, с головой залезает под него, его спутник, с погонами капитана на бушлате, отворачивает краешек брезентового фартука кузова, спрашивая:
– Может, тоже погреемся у костра?
Ему отвечает из глубины кузова разнобой голосов:
– Незачем, товарищ капитан.
– Здесь и так как в бане.
– До тельняшек разделись.
– Надо до конезавода засветло добраться.
И опять мощный КамАЗ, разгребая скатами и разбрызгивая снег, проламывается сквозь белую мглу, в то время как все другие машины стоят на обочинах и водители пританцовывают вокруг костров.
Водитель КамАЗа не без тщеславной гордости сообщает своему спутнику:
– Еще год назад он стоил триста тысяч, а теперь миллион. Почти как комбайн «Дон». – И, склоняя голову набок, к оконцу за спиной, прислушивается. – Поскидали бушлаты и уже под гитару поют. Сейчас я им лампочку включу.
В кузове машины ярко вспыхивает лампочка, и при ее свете сразу же можно убедиться, что у пассажиров КамАЗа действительно есть все основания для того, чтобы, несмотря на стихию, бушующую в степи, петь песни. У одного из афганцев, раздевшихся в натопленном кузове до тельняшек, гитара в руках, и товарищи его, кто сидя на скамьях вдоль бортов, а кто и лежа в проходе на соломе, слушают, как он негромко поет:
Суровы лица солдат. Судя по всему, мысли их витают где-то далеко от них и от этой беспредельной степи с бушующей в ней метелью.
Но оказывается, не только мощному КамАЗу нипочем и снежная буря. Вдруг почти наперерез ему из глубины степи вырывается на перекресток дорог цыганская кибитка. На передке ее, натянув вожжи, правит двумя лошадьми цыганка, закутанная в теплые платки, а рядом с кибиткой едет верхом на лошади цыган в полушубке. Лошадь плохо подчиняется ему, цыган натягивает поводья, и она хрипит, выкатывая яблоки глаз. Перекрикивая ветер, цыганка спрашивает с передка кибитки:
– Куда ты на шоссе? Тут скоро шлагбаум должен быть.
– Они теперь все по своим будкам спят, – отвечает ей цыган.
Оглядываясь, она кричит еще громче:
– Машина! Завертай за лесополосу, Егор!
