– А вот такие, как твой Андрей, не путали. Нюрка вся в отца пошла. – Она круто поворачивается на каблуках и останавливается перед другим фотографическим портретом на противоположной стене. – А этот тебе Ваня из Афгана прислал? – спрашивает она с невинным выражением.
С лица подруги Клавдия медленно переводит взгляд на портрет.
– Я тебе, Катя, больше не дам вина. Это я из маленькой карточки Будулая увеличила. В кармане его старой гимнастерки на острове нашла.
– Ну да, и специально к приезду Вани вывесила. Еще неизвестно, кто из нас больше пьян. Я бы на твоем месте сняла.
– Опять ты, Катя, за старое.
– Так я же о твоем спокойствии пекусь. Ваня может с минуты на минуту нагрянуть. Хоть на бульдозере, а все равно приползет. – И, поставив на стол стакан с недопитым вином, она накидывает на плечи пуховый платок. – А вина, сколько мне нужно, я и в своем погребе найду. Приходи вместе с сыночком ко мне в гости. Я твои стаканы не буду считать.
И, обиженная, Екатерина уходит, оставив Клавдию в одиночестве ждать своего сына за накрытым к его приезду столом.
…Между двумя большими фотографическими портретами сидит она за столом в ожидании сына. Как вдруг встает и, сняв один из портретов, долго рассматривает его, потом прячет в комод. Но через какое-то время снова достает и вешает на прежнее место.
Бушующая повсюду метель заметает казачий хутор у Дона до самых верхушек заборов.
Заметает она и далекий от Дона поселок с островерхими черепичными крышами в заволжской степи.
В большом кирпичном доме открывается наружная дверь, входит весь запорошенный снегом человек.
– Ты сегодня рано, Будулай, – пристально всматриваясь в него, говорит женщина и встает из-за стола. – Сейчас подогрею борщ.
По ее движениям и широко раскрытым глазам постороннему человеку ни за что бы не догадаться, что она слепая. Женщина спокойно и привычно ставит на печку кастрюлю, подкладывает в топку дрова и, пока Будулай раздевается, достает из шкафа посуду, режет хлеб.
– А Мария еще не вернулась? – спрашивает он.
– Она теперь одна акушерка на район.
После того как она половником наливает ему из кастрюли борща, он сам что-то ищет на полках в шкафу.
– Нет, на нижней полке ищи, – немигающими глазами сопровождая все его движения, подсказывает она.
Достав из шкафа бутылку, он наливает из нее водку.
– Сейчас и на санях можно в степи застрять.
– Не застрянет. Она здесь все дороги знает. И лошади слушаются ее.
Опорожнив стакан, Будулай тут же наливает в него снова.
Не сводя немигающего взгляда с его рук, женщина спрашивает:
– Это ты на фронте научился пить?
– В мастерской как в степи. Ветром насквозь пронизывает.
– Некому было ее ремонтировать. Когда я с Машей добралась сюда, весь поселок был пустой. Дверьми хлопал. У тебя в бутылке уже на донышке, да, Будулай?
Выплеснув в стакан остатки водки, он угрюмо усмехается:
– Вот и поверь после этого, что ты не видишь ничего. От тебя не спрячешься.
Допив водку, Будулай ставит стакан на стол и отодвигает от себя пустую бутылку.
– Я сама не верила, что когда-нибудь привыкну так жить.
– Я виноват перед тобой, Галя.
– Не ты, а война. Твоя похоронка меня уже здесь нашла. После того, как я по радио розыск дала.
– Я должен был лучше искать, Галя. Никакому цыганскому радио не верить. И всех ворожеек гнать от себя. Всю жизнь врут, а люди им за это деньги платят.
– Если бы, Будулай, я не ворожила, нам бы с Машей ни за что не прожить. Вот тогда-то и руки у меня стали как зрячие. Конечно, не всегда сходилось, но женщины, которые потом понаехали сюда, в этот немецкий поселок, мне верили. Кто мучицы, кто яиц, кто картошки принесет. Правда, корову бывшие хозяева этого дома оставили в сарае, и я тоже научилась ее доить. А сеном снабжал военкомат, как вдову погибшего на фронте. Другие люди еще хуже нас жили. Нас с Машей все жалели. На людей я обижаться не могу. Конечно, если бы и ты, и я раньше нашлись, мы бы не так прожили свою жизнь. Но и за это спасибо.
– Рассказывай, Галя.
– Сколько можно рассказывать? Уже обо всем переговорили. И как под бомбежкой прямо на пароме родила. От контузии и страха у меня не только зрение пропало, но и молоко, а тут меня Господь сразу двойней наградил. Ты Зульфию помнишь?
– Еще бы. Помню, как вы с ней за волосы друг дружку таскали.
– Вот-вот. Из-за тебя же. Но тогда, когда уже за Доном она увидела меня, слепую, сразу с двумя младенцами на руках, сама предложила одного ей временно отдать. Она сама только что тогда ребенка родила, и молока у нее было на двоих. Она переправлялась на правый берег свой табор искать, а я уже на левом оказалась. А потом по цыганскому радио дошло сюда, что ее кибитку немецким танком раздавило. Передавали, что там над Доном и цыганская могилка была.
– Я тоже тогда поверил, что это ты в ней лежишь. Не плачь, Галя. Напрасно я заставил тебя рассказывать.
Он вытирает слезы у нее на щеках, едва касаясь их кончиками пальцев. Она перехватывает его руку, гладит, целует ее.
– Постарел ты, Будулай. У тебя совсем другая была кожа.
– Не надо, Галя, плакать.
