Все это быстро-быстро излагает Оксана Петровна и зовет нас к столу. И Гришка, потирая руки, прет на самое лучшее место, а я держусь ближе к стенке, потому что знаю: накормить четырех взрослых людей в наших условиях это просто подвиг! Трунову это не понять, он получал в больнице хлеб. Еще и скандалил: не ту пайку выдают! Впрочем, что я волнуюсь: может быть, Оксана Петровна просто так сказала о том, что «Просвита» не кормит — сейчас все делают вид, что именно им живется хуже остальных. Потому что боятся: а вдруг у них попросят! Или не дадут, когда они будут нуждаться!
На столе разнокалиберные тарелки — не до сервировки нынче! У каждой тарелки вилка с костяной ручкой, какие водятся в деревнях и в семье моего деда, проживающего на окраине. На тарелках жалкие листки капусты, синюшной, прелой, едва ли не гнилой. Плавающей не в масле — какое там масло! — а в собственном мутном соку… А рядом — ржавый оладушек из картофельных очистков (это пышное блюдо я и на том свете узнаю!) со щепоткой ржаной муки.
К тому же Оксана Петровна отвлекает:
— Вот ты, Владик, в прошлый раз попрекнул меня…
Когда это — в прошлый раз? На прошлом уроке? Я думаю об оладушке, который поддеваю вилкой, поддерживаю всей пятерней и сую в рот. Мне неудобно разговаривать. А Ковалиха «сковтнула»[30] и продолжает:
— Речь идет о юбилее Кобзаря…
Все рвут на части несчастные оладушки и молча уписывают их, а она верещит:
— Конечно, под эгидой немцев устраивать праздники не слишком прилично!..
Прилично — не то слово! Но что сейчас прилично: сливать прямо с тарелки в рот остатки капустного сока, как это делает Трунов?
— Это, если смотреть со стороны, вот скажем, Григория Ивановича…
— Угу! — отзывается Трунов, заглатывая сок, ему эта еда — как слону дробинка! А может быть, он не знает слова «эгида». Косится на Ковалиху.
— Но ты-то, Владик, знаешь, работаешь. При немцах. И на немцев…
Оксана Петровна, оказывается, знает и про стадион!
— Однако кроме хлеба насущного…
Какой там хлеб — оладушки из плохо перемолотой муки. Интересно, есть ли у Ковалей своя мельничка? Но она все «торочит» про дух:
— Есть еще, так сказать, настрой людей!..
Трунов лизнул тарелку и отозвался:
— Настроение, это мы понимаем! Гэто а как же!..
Зря на него злюсь: я и сам вылизываю тарелку.
— Вот мы и собираемся все вместе, воедино!..
Трунов посмотрел на тарелку — ничего не осталось — и вздохнул:
— Настроение — это вещь, но зачем же людей подставлять?
Гришка глянул на меня: укорял за то, что привел в такой странный дом? И я отозвался:
— Ну, это бывает… В нашей больнице мы тоже, между прочим, под немецкой эгидой!.. Рапперт!
Хотел показать, что знаю слово «эгида», или суетился перед Гришкой, разъяснял, что это за слово?
— Раненые — другое! Тут человек может дуба дать. Так что нехай хоть и немцы!.. А спасают!..
Ковалиха разливала чай из жестяной кружки, которую сняла комком тряпки с железной печки:
— Отчего — другое? Вы пользуетесь тем, что разрешили лечить одних, а лечат, скажем, вас!
Гришка взял кружку, помешал в ней ложкой со старинной монограммой на ручке и глубокомысленно сказал:
— Про меня гэто так!..
Чай чуть тепленький, почти совсем холодный. Я видел, как Ковалиха его «кипятила» — сунула в дверцу остатки венского стула и обрывки грязного картона от немецкой упаковки. Насчет картона я позавидовал ей.
— Вот и воспользовались мероприятием!..
Женщины «заготавливают дрова» с помощью перочинных ножей, столовым, старинным, который уже сто лет как не режет, или просто ножницами. Видимо, я все-таки чему-то научился — беру у Оксаны Петровны кружку, хочу передать ее Любке… Горячая кружка (все-таки немного подогрелась!) вываливается из рук!.. «Раззява!» — сказала бы мать.
— И не надоело гэто вам до войны: мероприятия?
Я сравнительно ловко балансирую кружкой в воздухе и наливаю чай… Трунов тянется за кипяточком… Как к «большому»!…
— Отсыпь маленько…
— …и мы воспользовались!..
Трунов «сёрбает» чай и мычит:
— Угу!
— Даже листовки хотели!
Гришка смотрит в свою кружку, не осталось ли чего на донышке, и говорит равнодушным голосом:
— Гэтое мура собачья… У нас такое было… Накидали фрицы… Что врагом ихним является не народ… Русский, там, скажем, или белорусский, а исключительно…
Гришка поднял вверх палец и повторил это слово «исключительно». Потому что, по его словам, выучил ту листовку наизусть…
— …исключительно советское еврейско-большевистское правительство с его чиновниками… Исключительно!
Он, видимо, действительно заучивал листовку наизусть, потому что первая фраза не согласовалась с последней, которую он передавал слово в слово. И при этом посмотрел на меня. Опять! Оксана Петровна восторженно заговорила о Гришкиной памяти, «которая сохраняет…», а Трунов сообщил ей, что листовку запоминал «по надобности». Но не то что «до ветру», а как пропуск. Фрицы бросали листки как пропуска для тех, кто желал перейти в плен. Оксана Петровна всплеснула руками:
— Добровольно?
Трунов ответил ей целым рассказом.
