Обе женщины вместе начинают рассказывать про Дину, «женчи́ну», которую Гришка замучил своими преследованиями у мужского туалета.
— Гэто точно: смотрю, крутится вертихвостка у туалета, тем более мужского, тем более не действующего! И кругами, кругами! Ну, думаю, доберусь я до тебя, мать твою!.. — Гришкина тень трясет волосами совсем как тогда, когда говорили про войну… Так же воинственно!
— И добрались? — Любка спрашивает с вызовом.
— Так гэтое, не вспел!.. Еще б трошки — и… Я ж гэто знаю…
— Как с бабами воевать? — Любка на стене выставила Трунову свою физиономию. — Мужчина пришел, ложитесь девки штабелями, задирайте юбки!..
Взмолилась старшая Ковалиха:
— Что ты говоришь, деточка!
— Я не деточка, я взрослая женщина!
Руки Оксаны Петровны молитвенно протянулись через всю стену: мать с дочкой рядом — и на расстоянии!
— Опомнись, какая ты женщина?
— Женщина!.. — Трунов там, на стене, слегка пригладил волосы и сказал, захлебываясь и играя хрипнущим голосом. Руки его тянутся через весь экран стены к тонкой фигурке. Любка сбросила платок, и сразу вырисовалась «женщина». Выставилась грудью. Я уже понимаю, что Трунов ей не так уж нравится, но ведь и тете Вале тот офицер тоже, но так дышала, так дышала!.. Они не хотят, а дышат… Я совсем с ума сошел: приравнял Трунова к эсэсовскому офицеру!.. Но тень на стене уже не Гришка — тот самый больной, которого я спасаю, а просто человек… На голой земле… И Любка так выставила грудь, что кажется голой… И движутся они навстречу друг другу…
— Что о нас люди подумают, Любочка! — Ковалиха как бы вставала на дороге Гришки к Любе.
— Люди? — подбиралась тень Любки на стене. — Всё могут подумать, а того больше — говорить!.. И постреляют нас как немецких овчарок!..
— Что она говорит! У нас комната одна… Я никуда!.. — Оксана Петровна обращалась ко мне, но я делал вид, что дремал…
— Гэтое можно и днем! — Гришка откровенно хохочет и отбивается от Любкиных ударов.
— Вам, значит, можно, а та вертихвостка даже с собственным мужем не имеет права!..
Гришка остановился и внимательно поглядел на Любку:
— Так гэтое ее муж квартировал в сортире? А я ее однажды так прижал, так прижал…
Трунов о муже понятия не имел, потому и презирал Тумалевич за то…
— …что не с вами? — бросила Любка, а я подумал, какой я лишний здесь, среди этих взрослых людей.
— …за то, что шуршала перед Раппертом… Вот Владик скажет: шуршала?
Мне пришлось сделать вид, что я только что проснулся и ничего не понимаю.
— Она вынуждена была шуршать… За вас, за Абрама Марковича! — лопотала Оксана Петровна.
— Какой гэто Абрам?.. И тут они… То-то я смотрю, наш Владик молчит!.. А я так рассчитывал, что у Дины один муж — Телегин…
И тут обе женщины стали оправдывать Дину: Телегин не муж… То есть не настоящий муж!.. И вообще не муж!..
Теперь Трунов требовал ясности:
— Так — гэто — муж или как?
Женщины пытались объяснить ему сложность положения, но Гришка твердо стоял на своем:
— Гэто ж она и нашим, и вашим! И немцам, значится!..
Любка уже кричала на него, объясняя, как все получилось:
— Вроде два мужа, а на самом деле — ни одного.
Трунов твердил свое:
— Не может такого быть, чтоб два мужа… Гэто если мужик! Другой коленкор!..
Я тоже, признаться, не понимал телегинских сложностей. Я, конечно, не оправдывал и мужчин, у которых было по две женщины. Я вообще считал, что пьянство и разврат от слабости человеческой… Но вот — Гришка сильный человек, а защищает «слабость»!.. Отвечает и мне и женщинам… А я толку свое!..
И замечаю, как на стене мечутся две тени: моя и Гришкина. И я, заросший за месяцы оккупации, выгляжу там дикарем. Я и по сути такой прямолинейный, как Гришка. А женщины, эти ограниченные и даже глупые существа, не горячатся, не мечутся — сидят себе спокойно. Они что-то такое понимают, что нам — двум здоровым лбам — не понять.
— Он же хрупкий такой… — мямлит Оксана Петровна. — сложный человек… Податливый…
— Гэто ж он и к немцам подастся, ваш податливый! — наступает Гришка.
— Ты не права, мам! — перебивает Любка. — Он не то что податливый, он — добрый… Бесконечно добрый…
— По доброте и выдаст нас за милую душу! И уже…
— …а добрый человек сейчас не ко времени… Война требует крепких… — отзываюсь я, как «мужчина».
— Гэто как я, к примеру?
— Да, вы, Григорий Иванович, самостоятельный…
— А он, значит, не самостоятельный? Он потому так часто и женится, что прислоняется!.. Понимаешь?
Когда Любка сказала эти последние слова, я вовсе перестал что-нибудь понимать, кроме того, что это я дикарь, да вот еще Трунов:
— Так он может и к немцам прислониться!
Мы с Гришкой одинаково прямолинейно понимали разговор. Он по-своему, я по-своему, но в общем — тупо. А глупая баба Ковалиха и Любка, которая была моей сверстницей, смотрели на нас как на одноклеточных.
— Есть такие люди: лезут из самых добрых побуждений, куда их не просят, а получается!..
Я пытался понять, что они имеют в виду, а Гришка твердил свое:
— Через то у нас всё гэто завалил?
Все эти слова кажутся мне приблизительными. Гришка, рубит, как дубиной, женщины «виляют», уходят «в сторону»:
