Но Иван, не помнящий родства, а под этим псевдонимом скрывался наш студент Изя, не мог поверить, что речь идет о таком! О крови. Впрочем, он, кажется, первым все понял. Мне было сложнее всех, я перенес оккупацию. И видел: многие из тех, кто находился на временно оккупированной, безнадежно заражены страшной болезнью.
Немцы показали, что ползучий бытовой антисемитизм может быть поддержан сверху. Властью. Формулироваться в качестве непререкаемого и необсуждаемого закона. Они, как и я, видели объявление на улицах: «Ан ден юдэ фон ден…» Далее следовало название города. В приказе всем «юдэ» предлагалось собраться с вещами в бараках. Основание? Без оснований! Собраться, и все! Ну а что сделали с собравшимися, все знали. А если так можно!.. Немцы ушли, а люди остались. Люди, которые уже знали, что можно и так! Побежденные бросали не только оружие и кальсоны, они оставляли здесь и грязное белье души. А тут еще космополитизм!.. Как подтверждение, что можно!.. И я снова начинаю чувствовать некоторое неудобство, что я не все мои предки из «колыбели», некоторые туда никак не вмещаются! О чем и свидетельствуют мои высказывания, которые даже мне самому уже не кажутся оговорками.
«Нет дыма без огня! — говорили в оккупации люди, когда немцы стали преследовать евреев. — Значит, виноваты!» И теперь снова говорят люди: «Нет дыма без огня, и если тебя видели!..»
Даже моя мама покачала головой и напомнила, что я не с теми людьми связался. «Был бы себе сапожником или инженером, не надо было бы путаться в «колыбелях»! Тоже мне дети!» — говорила моя мама.
Она была перепуганной еще со времен оккупации. Даже ее организм был заражен микробами, которые оставили немцы… Впрочем, Фриц ничего не оставил. Он сам остался. И ничего дурного о нем не могла сказать моя подруга Тамарка. Может быть, не успела, потому что сама «осталась» взорванной миной? Нашей. Украинской? Русской? Советской.
Фриц смотрел на нее как на женщину. Как на «бабу», что в том ужасного? Может быть, потому что не смотрел, а подсматривал, так волновалась Тамарка? А почему он подсматривал? Потому что немец? Они все такие!.. А может, совсем наоборот?..
По ночам мне снова стал сниться немец, который отталкивает меня от Тамарки и хочет схватить ее! Нашу девчонку. Мою школьную подругу. И я не могу ее защитить. Потому что он — немец, вооруженный солдат. А еще потому, что я его понимаю. Я сам уже давно остро реагирую на любой шорох, издаваемый женскими юбками и чулками. Пока что я опускаю очи долу, когда вижу взметнувшийся парус юбки… На улице. На Тамарке. Хотя она мне и не нравится как женщина. Но он-то, немец, не такой щепетильный, это ясно! И мне вновь и вновь снится немец со своею протянутой рукой к женщине, к Тамарке. А на руке у него обручальное кольцо.
«Ага! — думал я во сне. — Вот в чем дело: он взрослый, был женат!»
Кольцо у немца на правой руке. Значит, вдовец или разведенный. Я видел Фрица лишь издалека, и откуда мне известно, что он носил обручальное кольцо, да еще не на той руке? Я приглядываюсь к руке и вдруг замечаю, что рукав не серо-зеленый, как у немца, а синий. От цивильного костюма… Отглаженного костюма, из рукава которого выглядывает белоснежный манжет. И это при немцах!.. Так у кого я видел белые манжеты при немцах? Не у Фрица. И не у Касьяна Довбни. У Губаря. И еще удивлялся, что он говорил о семье, куда перевез институтскую библиотеку, а на левой руке у него кольцо вдовца!..
Словом, приснился мне уже не Фриц, а Губарь. Это меня самого крайне удивило. Вел себя Михаил Иванович по меньшей мере лояльно, чего же больше? Его не слишком любили студенты, но это как раз было понятно — очень уж строг был педагог Губарь. И нетерпим к лицам, не знающим его предмета. Особенно к девушкам. Девицам, как он их называл. Выслушав сбивчивый рассказ о древнегреческой культуре, он ставил сдававшей экзамен двойку, или, как он еще говорил, — твердую двойку. И тут Михаил Иванович терял выдержку. Он шутил. Довольно жестоко. Например, приподнимая свою пухлую барственную руку над головой, говорил театральным голосом:
— Сударыня, вы просто повторение фигуры с греческой амфоры второго века до нашей эры. В нашей эре, сиречь в нашем предмете, вам, очевидно, делать нечего. С вашими знаниями вы вполне можете отправляться замуж!
И делал «ручкой» жест наподобие амфорной амазонки. Переубедить Михаила Ивановича в чем-либо было невозможно. Девице оставалось лишь одно: выходить замуж. Впрочем, я заметил, что с теми, кого он побаивался, Михаил Иванович не позволял таких фамильярностей. Даже на меня он смотрел исподлобья и, когда я не слишком удачно излагал материал, гладил лысину:
— Ничего, ничего. Мы на оккупированной территории не имели слишком больших возможностей заниматься изобразительными искусствами!
Он посматривал на меня с любопытством, как будто спрашивая: «А знаешь ли ты, что я-то имел возможность заниматься искусством?»
