Я знал, но вида не подавал. Я вспоминал, что рассказывал о Губаре Тамаркин немец. Мы его тогда не очень слушали, но кое-что запомнилось. Например, что Губарь был единственным цивильным, который допускался до маленькой типографии при училище. Потом я видел блеклые немецкие листовки («Ан ден юдэ…»), развешанные на домах, и удивлялся, как мог Губарь допустить такое?
Листки эти печатались на украинском языке, их наверняка выпускал Михаил Иванович, потому что никто больше из знающих язык не имел доступа к станкам. Рассказывал Фридрих также о случае, когда Губарь выгнал из училища студента, который до этого был приближенным Губаря. И именно по типографии!.. Неужели почтеннейший Михаил Иванович имел отношение к листкам с обращениями «Ан ден юдэ…»? А ведь, видимо, имел?
Теперь по ночам Тамарку оттискивал от меня уже не Фриц, а Михаил Иванович, который тянулся к ней и говорил со своим украинским прононсом:
— Вэльмышановна!.. З вашымы знаниями вы маетэ змогу дуже добрэ выскочыты замиж!.. Нимцы дужэ шанують амазонок!..
Его рука с дутым золотым кольцом на левой руке тянется к Тамарке, отсекая ее от меня. А я не могу ничего поделать, потому что я космополит, и Губарь прекрасно знает об этом, он меня обвинял на собраниях! И вовсе не к Тамарке тянется его рука — он терпеть не может девиц вообще, — а ко мне. Он готов удушить меня, потому что я что-то знаю о нем!.. Я просыпался и думал: да что я такое знаю про него, из-за чего он однажды меня задушит? И понимал, что не за что. Подумаешь, перетащил домой библиотеку! Вернул же. Тем более что для дома она ему не нужна: слишком маленькая у Губаря квартирка, и кто будет сметать пыль с книг — он же холостяк! Почему-то именно это было самым убедительным аргументом! Сон! Ну про типографию я ничего не мог рассказать: парень исчез, а Фрица, свидетеля этого дела, наши прикончили.
Мне смутно вспоминалось, что я еще где-то видел Михаила Ивановича при немцах, но где — никак не мог вспомнить. Во всяком случае, в полиции, где нас избивали, его не было. На бирже труда тоже. Где, где я мог его видеть? Интересно, что я хорошо помнил, что немцев при этом не было.
Странно, но во сне, хотя дело происходило при немцах, Михаил Иванович уже знал все про «колыбель»! Впрочем, как я понял: сила Губаря именно в том, что он всегда думает правильно. И всегда к месту. Такого из его «колыбельки» не выбросишь. Я видел, как Тамарка каталась на гигантских качелях с Михаилом Ивановичем. Почему-то с ним, хотя поразил меня этот факт давно: однажды Тамарка сказала, что немцы открывают аттракционы, в том числе и качели. Я представлял себе, как взмывает ввысь железная лодочка, как облаком взлетает Тамаркина юбка, а Фриц не отрываясь смотрит на ее ноги… Потому что в лодочке она с Фрицем. А я стою внизу и отвожу глаза: мне тоже хочется посмотреть на Тамаркины ноги, но что скажет Михаил Иванович? Губарь терпеть не может девиц! Он их всех выдает замуж или душит, как это видится мне во сне. Михаил Иванович тут же, на качелях. Он взлетает, оказывается, вниз головой, но не выпадает из «колыбельки». Какая-то сила прижимает его к дну лодочки, он крепко держится за тросы, на которых висит люлька. Мы несемся в воздухе, и Губарь сменяет Фрица, немец — Михаила Ивановича.
