Рихтер, кряхтя, вылезает из кабины и, словно в отместку за то, что кричали на него, зло машет мне рукой: «Вег! Лос!» Я выкатываюсь из кабины, а Рихтер отправляется к заднему борту. Слышно, как он там чертыхается и, переругиваясь с теми двумя, открывает кузов.
Я уже все понял и начинаю снимать сверху домика ящик. Он тяжелый. Неудобный. Никак не поддается. К тому же я засиделся в машине и вообще давно не работал. Ящик склоняется надо мной, нависает над головой. Если он упадет, немцы бог знает что со мной сделают. Сегодня можно ожидать чего угодно. Ящик тяжело шмякается на землю, хорошо, что земля мягкая и звук тонет в ней.
Два солдата забегают за штабель, смотрят на меня, но не цепляются, а подгоняют: «Давай, давай! Бистро-бистро!.. Бистро фертиг!.. Понимаешь?..»
Они сами хватают мой ящик и тащат его к машине. Ага, таскаете! Интересно, где Рихтер? Я думаю так и кантую следующий ящик. Дергаю за крышку. Она, скрипя, открывается: в ящике снаряды.
Я захлопываю крышку. Слава богу, что снаряды не умеют разговаривать и, если я сейчас задвину этот ящик за домик, они ничего не расскажут немцам. Я волоку тяжелый ящик за штабель. Зачем? Спрятать. Это же не мешки, бочки, а снаряды! Безумие: все немецкие снаряды не спрячешь!
Но они не все немецкие! За штабелем, словно поджидая меня, лежат другие ящики. Не в штабелях, а разбросанные как колода карт. Брошенные! Это наши снаряды — надписи на них отбиты трафаретом с русскими буквами. Буквы эти как знакомые заголовки стенгазет. Мне нравится смотреть на них после всех этих «бефелей» и «ферботен»!
Немцы лютуют за штабелем: куда девался этот русский, то есть я? Рихтер, я слышу, оправдывается: он отвечает за меня. Но за то, что я намерен сделать сейчас, он не ответчик. Я вскидываю на спину свой ящик — он не такой тяжелый, как чужие. (А может, я ужасно сильный сегодня!)
С немцами я встречаюсь лицом к лицу, и они не могут рассмотреть, что я там такое несу. Они бьют меня «по костылям», но мне не больно. Я стою и жду, когда они наконец исчезнут с моего пути. Боль постепенно уходит. Пусть свистят, как урки, я тащу свою ношу к машине. Теперь главное состоит в том, чтобы Рихтер ничего не увидел. В конце концов он может и пристрелить; сейчас не то время, чтобы с кем-нибудь цацкаться! Но Рихтер рад, что я не заставляю его принимать тяжелый ящик, а сам взгромождаю его в кузов. Он так и стоит рядом, согнувшийся, словно руки его прибиты ко дну кузова гвоздями. Он не выпрямляется, и слава богу. Я свободен и могу рассказать про наши снаряды другим ребятам.
Но на пути оказывается немец. Не такой старый, как Рихтер, и не слепой: видит, что я «намылился» куда-то в сторону. Стоит молча, смотрит. Это мы уже «проходили».
Расстегиваю ширинку на штанах. Раньше стеснялся стать рядом с кем-нибудь в общественной уборной, а тут обнажаюсь прямо при немце. А что поделаешь — надо!
Но мне-то на самом деле «не надо». Отставляю зад подальше… Изображаю… Морщусь. От стыда, от страха? Нет, от не-об-хо-ди-мости!.. И у меня получается!
Немец уходит, сопровождаемый издаваемыми мною «победными» звуками. Я сделал все как надо. Теперь все должны сделать как я — натаскать побольше наших снарядов. Они же вполне непригодны для немецких пушек!
Оглядываюсь. Видно, немцы захватили наш склад с боеприпасами. Вывозить их было некогда, и они разбросали наши ящики на задворках своего склада.
Слева и справа от меня носятся плоские фигурки — наши ребята. Они словно вырезаны из бумаги и не ломаются, а только гнутся. От машины к штабелям, от штабелей к машине носятся пацаны с грузом. Поднимают, бросают ящики, сваливают их в кузов. Там снаряды тяжело громыхаются на дно, словно тут же рвутся… Убивают. Кого? Своих!
Подменить ящики? Подменить побольше ящиков: нужно, чтобы все это знали. Но как сказать?
Все наши ребята движутся рядом, но как бы в другой плоскости, точно слева и справа у каждого — рельсы. Немцы и сами таскают, и за нами следят. Приходится взять «законный» ящик, взвалить его «на горба».
Но вот кто-то «сходит с рельсов». И тут же налетает на соседа. Эти двое сталкиваются с третьим — график нарушен. И, может быть, не случайно? Черт с ним, с Рихтером, я тоже нарушаю и наталкиваюсь, конечно же, на Шевро. Он и есть первый «нарушитель».
Слышу, как он сипит:
— Все за мной!..
Отзывается кугут:
— Не петушись, подожди!..
Но у Шевро нет сил ждать:
— На волю!.. На волю!..
И раздирает свой «спенджик», картинно раздирает.
— Так застрелят же с автоматов!..
— Кугут! — бросает презрительно Шевро.
— Сказывся, чи шо? — удивляется парень.
А Шевро действительно «сказывся» — кидается на проволоку! Правда, он усмотрел там в одном месте поваленный столб — стоит, бедняга, цепляясь руками-проволочками за соседей.
Вокруг Шевро уже собрались «зрители». Как он любит.
— Погоди, охолонь, Шаврик! — останавливает Колька. — Догонят, надают!..
— Испугались! — презирает нас всех Шевро, и все оглядываются. Степь вокруг тревожит не одного цыгана, тянет туда и меня, и других. Даже кугут машет рукой:
— Э, нехай ему грэць!..
