— Я… Я хотел сказать… — Голос дрожит, хотя мне не страшно, но я весь во власти возбуждения от этой степи и размахивающего руками Шевро, от гула, который доносится издалека. Подождать как советует осторожный Колька? Опять ждать?!
— Этот скажет, подсобник! — внезапно улыбается Шевро. Он тискает карманы своего пиджака и при этом улыбается. Кажется, для него самое главное настоять на своем. Но тогда пропадет не он один!
— Можно попробовать! — продолжаю я, тщетно стараясь взять себя в руки.
— Одна попробовала — и родила! — отзывается, скаля зубы, Шевро. Ему нужно мчаться в степь! Переступил ногою через проволоку, и, если я сейчас ничего не скажу, уйдет. Все потянутся за ним и…
— Там есть наши снаряды! — говорю я громко, чтобы удержать Шевро от последнего шага. — Наши, понимаете?.. Я уже загрузил несколько ящиков… Они совершенно бесполезные для фрицев!
Дурацкое слово «совершенно» может помешать мне рассказать о наших снарядах и объяснить, как с ними быть. Но Колька тут же подхватывает:
— Вот тебе и загадка: снаряды как снаряды, а до орудий не подходят!.. Каждый хватает по ящику, известно каких, и…
…И тут появляются немцы, они бы и так пришли, чтоб посмотреть, зачем мы сбились в кучу, но мне кажется, что все произошло из-за меня. Это я тянул.
Я всегда тяну. Стараюсь отделаться полумерами. Иногда получалось. Но завидую я тем, кто решительней меня. Таким, как Шевро. Как Обрубок. Потому что он оказался на моем пути. Вмешался в мою жизнь. Именно как человек, который решает…
Обрубок в искусстве не разбирался. И не желал разбираться. Он решил взорвать училище, и точка. И в самом деле, что это за фокусы в военное время! Главное при этом: два свеженьких портрета Гитлера. Он собирал пацанов, всю свою гвардию, и требовал: взорвать, убрать, уничтожить! Колька повадился к нему ходить, то ли потому, что любил людей, которые действуют, то ли оттого, что побаивался. Вдруг придут наши, а он и у немцев «ишачил», не сопротивлялся, не взрывал, даже имущества не портил! К тому же ларек заимел. Что ни говори, а все-таки частная собственность! Предприниматель он, получается! Немцы эту коммерцию уважают, сами все время «кауфен-феркауфен», кому это мешает! Но надо же знать наших: придут и скажут, что он скатился в болото мелкой собственности! С них станется! А тут предлагают что-то интересное. Можно сказать, даже героическое сделать можно! В конце концов, он — Колька Мащенко — нормальный советский пацан. Николая Островского в школе проходил. Сам он тут ничего такого подпольного не нашел, а что будет, когда придут наши!..
Мне неизвестно, что на самом деле думал Колька Мащенко, но стал он ходить к Обрубку в подвал и меня постепенно втягивал. Потому что сразу мне нельзя. С таким видом можно лишь все провалить. Можно будет использовать там, где без «вида». Вот и обсуждали мы те дела, которые без «вида». Колька приходил и рассказывал, как был он в подвале у Обрубка. В полутьме, под огромным портретом изображенного со всеми достоверными подробностями Гитлера сидел человек с решительным лицом и длинными руками, но без ног. Всякому вошедшему, как и Кольке, казалось, что он просто подобрал их под себя, устраиваясь поудобнее в кресле — глубокое кожаное, почти что новое, оно было реквизировано откуда-то с верхнего этажа. Но рядом с креслом распласталась на кирпичном полу деревянная тележка, шарикоподшипниковые колеса которой увязали в толстом слое мусора. Тем не менее колесики поблескивали: безногий пользовался ею ежедневно, разъезжая по городу. Его видели и знали многие, но никто толком не ведал, как он стал калекой. Одна рука человека тоже была повреждена: когда безногий снимал двупалую варежку, становилось ясно, в чем дело — прятал руку с костью, раздвоенной на конце и заменявшей кисть. От обрубка руки к плечу вела темная ложбина: кость руки была раздроблена. Странно, что именно этой беспалой рукой он махал при разговоре и, только когда нужно было прогуляться по городу, вставлял эту руку в варежку, как шашку в ножны. Он, не стесняясь своего уродства, снимал варежку с руки и вытирал ею потный лоб, когда уставал отталкиваться от асфальта деревянными «утюгами». Глаза его блестели, смотрел он снизу вверх, но не просительно, а требовательно, будто все были обязаны угождать ему в его несчастье…
Ребятам, которые привели к нему Кольку, он приказал засыпать колодец, который немцы начали было бурить на окраине. Он так стремительно трамбовал воздух обрубком руки, словно хотел собственноручно заткнуть скважины. Но это было ему не по силам. Если и сделает, не уйдет. Догонят с этой проклятой тележкой! А терять «удобного калеку», который беспрепятственно проникал во все уголки города, было нежелательно. Безногий сам про себя говорил: «удобный калека», и сам распоряжался жизнями — своей и чужой.
