В те поры я уже не был оборванным мальчишкой. Окончил театральный вуз и пробивался к заветной цели — в театр. Но по пути «петлял»: не попал на желанный факультет, учился на другом, окончив, устроился на работу, о которой раньше и не думал. На эстраду, в филармонию. Мне казалось тогда, что этот пунктир входит в основную линию моего бытия. Годы после войны были голодными, а на эстраде деньги зарабатывались сравнительно легко. Не в том смысле, что говорил Шевро: «Вше одно — петь-пляшать!..» Я не пел и не плясал, я был режиссером. Но халтура! Писать и ставить всякую лабуду о мелких, еще имеющихся в жизни недостатках все равно что плясать в кабаке. Есть люди, которым на роду написано быть брошенными! Хотя они думают, что «бросаются» по собственной воле. Видимо, так было и с Николаем Солдатенко, славным цыганом, старшим в своем «таборе». Рассказал мне о нем старшо́й другого табора — ансамбля, который появился в нашей филармонии неизвестно откуда.
Беллаш Петреску утверждал, что прибыли они в наш периферийный городок прямо из Венгрии. Почему Петреску, если не из Румынии, и почему Беллаш, если Петреску? Красавец цыган с огромной, как у Черномора, бородой (сам-то он был небольшого роста) на все отвечал таинственной улыбкой: мол, так надо! Выговор у мадьярского цыгана был вологодский или кировский — вятский. Что поделаешь: каждому рому лестно считаться колдэрари или ловари — западным цыганом высшей пробы. Но каждый цыган, будь он вятским или будапештским, умеет приладиться к обстановке. На следующий день после приезда в наш благословенный город «чужестранцы» уже сидели с моим директором филармонии в ресторане, который обслуживал исключительно артистов, поили «хозяина», пели, плясали, показывали фокусы. Подвыпивший директор простодушно принимал сотенные и полусотенные бумажки, которые заезжие артисты вынимали для него из цветных платочков и цилиндра — откуда-то взялся цилиндр! Впрочем, при том количестве водки, которая лилась рекой, можно было давать деньги и без фокусов. Но рома́ есть рома́ — все привыкли жить красиво. Другие артисты оставляли на столе у директора конверты, а в иных случаях (после выгодных гастролей) и чемоданы. Цыгане же показывали фокусы. Пан директор гулял на всю катушку. Раньше, до филармонии, он был артистом «миманса» в местной опере, и самая большая его работа — бессловесный образ Ильича в современной опере. Как старому члену партии ему доверили эту работу, как партийцу поручили и филармонию. Вот здесь артист на бессловесные роли и разговорился. Нет, он не стал важничать или использовать «служебное положение», он оставался все тем же добрым и тихим человеком, но «бравинта» — водка — развязала ему язык. И платил за удовольствие хозяин не своими и не казенными: я должен был расплатиться за угощение — хозяин приказал навести марафет, то есть подготовить их к показу. Не зрителю, разумеется (кто печется об этом в наше время!), — начальству. Я распорядился всему ансамблю явиться назавтра в филармонию ровно в десять ноль-ноль. Бравинта играла во мне, я был широк и великодушен.
Наутро, поднявшись с раскалывающейся головой, я проследовал в филармонию к десяти ноль-ноль. Никого из вчерашних пляшущих и поющих не было и в помине. Через час коридоры филармонии наполнились живописными цыганками с не менее живописными цыганчатами, из которых ни один не имел к искусству никакого отношения — жены и дети артистов. Еще через час явился хор. Потом солисты. И только через два часа после назначенного срока сам Беллаш Петреску. Взбешенный, я отменил репетицию. Работать в таких условиях меня не мог заставить и сам директор. На следующий день я проснулся от завывания под окнами. Дом был многоэтажный, и снизу, где расположился цыганский ансамбль в полном составе, долетали лишь всплески пения — «ая-я-ай-а-яй-я-я-а!..». Который раз встретился с цыганами в детстве, на войне, и каждый раз удивлялся. Детские впечатления едва связывались с представлениями о Шевро, Шевро — с цыганкой, которую я встретил в тюрьме. Но об этом в другой книге.
Только после цыганской серенады под окнами мы как-то пристроились друг к другу: из боязни навлечь гнев соседей по дому я сдался и поехал в подогнанной ими «Волге» репетировать.
Ансамбль оказался чистым табором! Первой на сцену вышла молодая блондинка и объявила: «А сейчас вы с удовольствием послушаете заслуженного артиста Беллаша Петреску!» Кто поручится, что неизвестный заслуженный артист неизвестно какой республики способен доставить удовольствие публике? На все эти вопросы Беллаш отвечал очень просто: «Эта гражданка — моя жена». Все стало ясно. Относительно же звания Петреску вспомнил, что так объявлял себя до войны Николай Солдатенко. Снова я услыхал эту фамилию. Он, Беллаш, начинал еще при Коле — «большой артист был и руководитель!». С тех пор упоминания о старшо́м Николае Солдатенко случались на всех репетициях.
— Товарищ гражданин начальник, может, позволишь оставить это — так сам Николай Солдатенко делал в своем знаменитом представлении «У костра».
