Милютин привёл Льва в Коломну, в небольшой деревянный домик, стоявший на Покровской площади. Молодые люди с большим вниманием слушали оратора. Здесь не вели пустой болтовни, а проводили серьёзную работу по разъяснению и освоению первых социальных основ учений Сен-Симона, Фурье и Руссо. Высказывали мысли о гармоничном и всестороннем развитии способностей человека и всех законных его потребностях, данных ему природой и развитых образованием. «Это ли не стремление к счастью?» – подумал Лев с восторгом и благодарностью, что Милютин пригласил его на эту встречу.
– Понимаешь, Владимир, когда узнаёшь, что есть такие целеустремлённые люди, которые близки тебе по духу, появляется желание учиться с удвоенной энергией.
Он вернулся домой, но спать не хотелось. Наступала самая прекрасная пора – весна. И хотя истинного тепла ещё не было, но деревья уже были окутаны своеобразным коконом, и вот-вот начнут выскакивать клейкие листочки. Встретившись с Милютиным, который без предисловия ввёл его в круг интересных творческих людей, Лев словно обрёл новую силу для взлёта. Ему вспомнился профессор Мейер, который читал лекции по юриспруденции в Казанском университете и предложил ему тему для сочинения: «Сравнение проекта Екатерининского “Наказа” с “Духом законов Монтескьё”». Эта тема настолько занимала Толстого, что он целый год посвятил её разбору. «Может быть, и здесь, – подумал он, – эти занятия увлекут меня так же страстно, как я работал над “Наказом”?» Взяв блокнот, он записал для себя некоторые запомнившиеся мысли, при этом решив, что пора продолжать вести дневник. Ему запало в душу высказывание Беклемишева: «…Труд – великий двигатель человеческой природы; он единственный источник земного счастья».
«Труд труду – рознь, – подумал Толстой. – Крестьянский труд очень тяжёл, и с мужиками иногда договориться нелегко». Он вспомнил последнее столкновение с ними, и ему стало немного не по себе. Разумеется, для любого серьёзного действия нужно время, а в России до сих пор ни о каком свободном труде говорить не приходится, поскольку не упразднено крепостное право! Тем не менее, двигаться вперёд необходимо.
Милютин предупредил, что он на неделю уедет из Петербурга по делам. Лев готовился к сдаче очередного экзамена по римскому праву и решил навестить дядюшку Фёдора Петровича в Академии художеств. Увидев его, графиня с испугом проговорила:
– Федя очень обижен на государя Николая Павловича и заявил, что, встретив его, не побоится высказать ему недовольство по поводу ареста молодых людей.
– Елизавета Ивановна, вы не скажете, что произошло? – пристально глядя на неё, задал вопрос Лев.
– А вы разве не слышали?
– Ничего я не слышал, поэтому и спрашиваю.
– Вчера император приказал арестовать молодых вольнодумцев и посадил их в Петропавловскую крепость. Я многого не знаю, но слышала, что в равелин отвезли и молодого талантливого писателя Достоевского. Не пойму, в чём его вина? А мой Федя неистовствует по этому поводу. А вообще об этом лучше молчать! – промолвила графиня. – Пойдёмте, посидите со мной.
«У страха глаза велики», – подумал Лев и, откланявшись, решил дойти до квартиры Милютина. Как он и ожидал, Владимир был в отъезде, но его камердинер сказал, что приходили жандармы и произвели в его квартире обыск. «Что-то не так в царстве Петербургском…» – подумал Толстой и возвратился к себе.
На следующий день, всё ещё не веря, что за незначительные разговоры и мысли император приказал арестовать молодых людей, Лев решил посетить университет. Тут он увидел нового знакомого, Сергея Пряхина, который уже учился в университете на юридическом отделении и, по его признанию, иногда посещал кружок Петрашевского.
– В марте я заболел, – рассказывал он, – и не был в Коломне на последних обсуждениях. К тому же папенька приказал мне пока посидеть дома и особенно не рыскать по своим однокашникам. Я было заартачился, но он заявил: «Ежели не хочешь на цепи сидеть, то послушай старика отца – побудь дома!»
– А кто ваш отец? – поинтересовался Лев.
– Я толком не ведаю, он служит в ведомстве генерала Орлова. А тут видите, как обернулось: нагрянули ночью к участникам нашего кружка, арестовали и отвезли в Алексеевский равелин. Грозятся в университете философское отделение закрыть. Как они не поймут, что великие мысли нельзя остановить?!
– В этом я с тобой полностью согласен.
– Каждый здравомыслящий человек согласен, кроме нашего Николая Павловича и иже с ним!
– Печально, – промолвил Толстой и направился к князю Львову.
…Наконец-то император услышал наш глас, – с сияющим лицом прошамкал беззубым ртом сидевший в углу князь Волгин.
– Вы о чём, князь? – словно не понимая его, спросил Львов.
– Я о ретивых говорунах и всяких писаках, которые мечтают об упразднении крепости крестьян. Вот посидят голубчики на каторге, как в 1825 году, – другие остерегутся вещать о какой-то свободе!
– Нельзя, Пал Максимович, быть таким кровожадным, – заметил граф Селин.
– Именно таким и надо быть. Наш дорогой император это хорошо понимает!