Толстому стало так неприятно находиться рядом с этим трухлявым пнём, что он решил уйти. Княгиня увела его на свою половину.
– Всё настолько серьёзно и гадостно?
– Тяжело, граф. Многие семьи переживают за своих сыновей и братьев, а главное, непонятно, чем всё это закончится.
Он стал понимать всю трагедию происходящего. Сегодня повязали одних, завтра могут схватить других…
– Я слышала, вы собираетесь стать слушателем университета?
– Пока думаю, но окончательно ещё не решил.
– Время сложное и непонятное, – произнесла она чуть ли не шёпотом.
Через неделю Милютин возвратился в Петербург и встретился с Толстым.
– Слава Небу! Вас не тронули, – проговорил Лев.
– Пока непонятно, могут ещё и призвать. Но ясно одно: император вместе со своими великими князьями совсем ошалел – схватил некоторых моих студентов и посадил в крепость.
– Могут и вас побеспокоить?
– Ты прав. Был издан карманный словарь, в котором объяснялись многие положения философов: Фурье, Сен-Симона, Руссо – и других корифеев науки. Напечатано было две тысячи экземпляров. Так наш дорогой попечитель Мусин-Пушкин обратился к шефу жандармов Орлову за разъяснением, а тот, недолго думая, приказал непроданные остатки книг изъять и сжечь. Мало того, великий князь, появившись в университете, заявил Мусину-Пушкину, что он питает огромное отвращение ко всем журналам и журналистам и готов их всех посадить. А наш добрый попечитель согласился с ним, при этом заявив: «Мысли и выражения некоторых профессоров университета неприличны и могут служить поводом для легкомысленных умов, приведя к вредным толкам и заключениям и опасным идеям, которые приходят к нам с Запада». «Так гоните в шею таких толкователей, а если не поймут, то посадим их под замок, и вся недолга!» – заявил великий князь Михаил Павлович. Так что и задумаешься: как тут преподавать?
– А как думаете, арестованных постращают и сошлют в свои имения?
– Нет, тут всё печальнее: в Алексеевском равелине около сорока человек. Образована особая комиссия, в которую вошли чины, приближённые к трону. Это дело на особом контроле у императора. Так что пощады ждать не стоит! Лучше, друг мой, находиться подальше отсюда, целее будешь!
Только теперь Лев окончательно осознал, что среди арестованных мог находиться и он. «И кто знает, что у императора на уме? Ясно одно: здесь прекрасно молчунам, балбесам и игрокам. Играть я люблю, но видеть несправедливость и молчать я не смогу». Петербург перестаёт казаться ему райским местом.
Лев опять пристрастился к игре, но теперь – в бильярд. Знакомые стали замечать его в игорных домах. В один из дней партнёров для игры в бильярд не оказалось, и он уговорил сыграть с ним маркёра, проиграв ему двести руб лей. Собирался уйти, пообещав на следующий день занести долг, но маркёр не поверил и задержал его, потребовав сейчас же уплатить проигрыш. Пришлось срочно писать Владимиру Иславину, чтобы он пришёл и внёс за него необходимую сумму.
Весна на Льва всегда действовала оживляюще. Конец апреля был необыкновенно тёплым, и он пожалел, что не находится в своей любимой Ясной. «Зачем я здесь? – с неким отчаянием подумал он. – Да, я здесь постоянно бываю на различных раутах и балах, в гостиных, и везде всё одно и то же! Васенька Иславин пытается наставить меня, как он выражается, на путь истинный. Но что это за путь, он, кажется, и сам не разумеет. Что я вытворяю? У меня ещё не заплачены московские долги, а я уже оброс новыми, надо срочно возвращаться домой». Сергею в мае 1849 года он откровенно написал о своих проблемах: «Ты, я думаю, уже говоришь, что я самый пустяшный малый; и говоришь правду. Бог знает, что я наделал! Поехал без всякой причины в Петербург, ничего там путного не сделал, только прожил пропасть денег и задолжал. Глупо, невыносимо глупо. Ты не поверишь, как это меня мучает. Главное – долги, которые мне нужно заплатить, и как можно скорее, потому что ежели я их заплачу нескоро, то я сверх денег потеряю репутацию… Мне до нового дохода необходимо 3500 руб лей серебром: 1200 – в Опекунский совет; 1600 – заплатить долги; 700 – на прожиток. Я знаю, ты будешь ахать, но что же делать, глупости делают раз в жизни. Надо было мне поплатиться за свою свободу и философию, вот я и поплатился…» Письмо было полно раскаяния, и в конце он просил брата не показывать это письмо любимой тётеньке Ёргольской, так как не хочет её огорчать.
Лев много слышал о первой фотостудии, которая стала в то время модной в Петербурге. И конечно, он не мог отказать себе в удовольствии посетить её. Он заглянул к немцу В. Шенфельдту и сделал у него снимок.
Толстой в Петербурге. 1849
– Ты слишком серьёзным, я бы даже сказал, важным здесь получился, – заметил Владимир Иславин.
– Какой есть, – задумчиво проговорил Лев. – Пусть снимок пока побудет у тебя.
– Хорошо!
26 мая 1849 года Толстой, решив уехать домой, забрал документы из канцелярии Петербургского университета.
Как-то Мусин-Пушкин, увидев Оболенского, поинтересовался:
– Вы не знаете, почему граф Толстой уехал домой?
– Я у него не спрашивал.