– Не могу понять я этого человека: бросил Казанский университет, надумал здесь поступать и, хорошо сдав два экзамена, вдруг передумал и уехал.
– Я слышал, что он приболел.
– Да, но потом он желал определиться в Конногвардейский полк.
– Но это если бы была объявлена кампания, а таковой не было.
– Вы правы! И всё-таки мне трудно понять, о чём думает этот молодой человек.
– Чужая душа – потёмки, граф!
Из Петербурга Толстой возвратился в Москву. На одной из встреч он познакомился с немецким талантливым пианистом Рудольфом и пригласил того к себе в гости в Ясную Поляну. Рудольф был странствующим музыкантом и в России практически жил где придётся. Они вместе с Толстым часами просиживают за роялем, играя в четыре руки. Рудольф отыскивает бывших музыкантов старого князя и вместе с ними играет, сочиняет музыку: пишет две «Кавалерийские рыси». Вскоре к нему приезжает брат Сергей и приглашает их в своё имение. По дороге в Пирогово они едут на лошадях через Ясенки, Колпну, Коровьи Хвосты и Сорочинку. Проезжая озёра, Лев был в радостно-возбуждённом состоянии, обращая внимание немца на местные красоты.
– Ты заметил, брат, что твои крестьяне рубят сучнячок. Это же полное безобразие. У тебя из-под носа тащат и тащат, а ты ноль внимания!
– Им, Сергей, тоже жить нужно.
– Нет, ты не хозяин, Лев, не хозяин!
– Оставь, пустяки. Лучше обрати внимание, брат, на нашу красоту.
– Всё пустое, Лев. Я тебе про Фому, а ты – про Ерёму. И не удивлюсь, если ты разоришься!
– А ты возьми в свои руки и моё хозяйство.
– Уволь, мне моё временами вести надоедает, так что ты уж сам.
В январе 1850 года Толстой находился в Москве. Приехавший из Петербурга Дмитрий Дьяков рассказал ему об иезуитском спектакле, который император Николай I устроил для народа:
– 22 декабря 1849 года на Семёновском плацу была устроена платформа и на ней поставлено три столба. Из крепости привезли арестантов. Генерал-аудитор прочитал указ императора, в котором всех преступников приговорили к расстрелу. Священник произнёс последнее увещание и дал каждому приложиться к кресту. Начался обряд, предшествующий расстрелу. Палач стал ломать над головами шпаги, и всех одели в белые рубашки с колпаками.
Начальник войска скомандовал к заряду, и первую тройку привязали к столбам. Большинство стоявших в толпе были настолько поражены и спрашивали, по какому поводу такой суровый приговор. Другие плакали навзрыд. Слышались даже крики негодования в адрес царя. Вдруг прискакал фельдъегерь, и раздался отбой. Расстрел заменили каторжными работами и ссылкой в отдалённые районы России. Хочу заметить, когда совершался над осуждёнными этот страшный обряд, я представляю, что пережили люди, приговорённые к расстрелу.
Лев молчал, ещё раз убедившись, как легко оказаться на эшафоте в этом прекрасном городе!
Ёргольская была опечалена: братья неуправляемы, и она не понимает, как можно заставить их изменить свой образ жизни. Даже её любимый Леон встал на скользкую дорогу светской жизни. Она сознаёт, что как ему, так и братьям надо общение в обществе. Мало того, что они прогуливают и проигрывают большие суммы, но могут и потерять свои имения, так как Тульская гражданская палата отказала им в выдаче свидетельств, пока они не погасят старые долги.
– Элиз, веришь, – сетовала Ёргольская старшей сестре, – у меня нет надежды, что я сумею вернуть мальчиков к нормальной жизни!
– Успокойся, Татьяна, перебесятся, и всё утрясётся!
– Когда же это произойдёт? Леон написал мне из Москвы, что возвращается в Ясную, и вдруг я узнаю, что он с приятелями укатил в Петербург.
– Пойми, мы с тобой бессильны!
– При чём здесь ты? – с удивлением глядя на сестру, спросила Татьяна.
– Потому что я преступница!
– Элизочка, умоляю, не говори загадками.
– Я, Татьяна, скрыла от тебя, что мой сын Валерьян до женитьбы на Маше жил с крепостной крестьянкой и имеет от неё детей. Я, старая дура, наивно подумала, что, женившись, он остепенится. Но этого не произошло.
– А Маша знает?
– Пока нет, она должна вот-вот родить, а он, как всегда, укатил по своим делам. Кобель – он и есть кобель! Видимо, весь в деда. И даже с Машей стал вести себя безобразно. Это меня убивает! А ты говоришь про братьев – это цветочки, а ягодки у меня от мерзавца сыночка. Мне так тяжело, что хоть в петлю полезай.
– Ну, Элиз, угомонись и выкинь дурные мысли из головы.
– Выкинула бы, если бы совесть перед Машей не грызла меня. Она же ещё как ребёнок и жизни не видела. А я думала о своём благе и великовозрастном сыночке Волиньке. Ты думаешь, он это оценил? Разумеется, нет! Когда я ему стала говорить о чести и порядочности, он, смотря бесстыжими глазами, заявил: «Жена – раба мужа, и её долг – подчиняться». Мол, так и в Писании сказано: «Да убоится жена мужа своего!» А насчёт братьев успокойся, погуляют и остепенятся.
– Дай-то Бог, – со вздохом глубокого огорчения прошептала Татьяна, потрясённая услышанным.
Через две недели у Маши родился сын Петя, и Ёргольская стала помогать ей ухаживать за малышом.