Это была песня Катрины Майровцевой. Спустя уже девять лет после прибытия в эту систему галактик она написала альбом, посвящённый тяжёлым условиям первопроходцев на Цугшелло. До того, как сейсмическую активность планеты укротили, это была просто пороховая бочка. На освоение планеты ушло тридцать с лишним лет. Такой срок кому угодно покажется большим. Сам Филлин не стал бы тратить столько времени на какое-то там будущее. Тем более для других. Ему требовался результат здесь и сейчас. Остальное выглядело жалким и бессмысленным. Чистой тратой времени. Однако то и дело приходилось заниматься долгой рутиной на пути к действительно важным целям. Это было изнурительно и неимоверно утомляло, пока ему не попалась композиция "How it was and how it be". В ней использовались сэмплы вырезок из гимна Земного Правительства, самые вдохновляющие элементы. Сама песня повествовала о маленьком ледоколе, последнем в своём роде, продолжающем свою работу ради будущего для более слабых кораблей. Это было настолько грустно, что глаза Филлина намокали от прилива слёз. Он едва сдерживался, чтобы они не потекли по лицу. Это была песня не о сраном ледоколе и не о цугшелльских первопроходцах. Это была песня о нём самом, о Филлине Каффтане, о всей его жизни. О дороге по черепам имбецилов, недальновидцев, слабых и немощных, жалких и жестоких, глупых и умных. О цене, которую никто не рискнёт заплатить. О будущем, твой вклад в которое никто не узнает. О маленьком человечке, самом маленьком из всех существующих, который не остановится ни перед чем. Оковы судьбы и массы ужасающих истин висят над ним, преследуют его, преграждают ему дорогу. А он всё движется и движется вперёд. Прокладывая путь тем, кого ему не суждено увидеть. И этот кто-то – он сам. Всё тот же Филлин Каффтан. Единственный и неповторимый. В конце дороги он оглянется назад, увидит свои прошлые версии, – а они помашут ему в ответ. "Зачем вы это делали?", спросит он. "Ради тебя.", ответят они. "Теперь ответственность на тебе. Передавай дальше." И он двинется дальше, прокладывая дорогу самому дорогому человеку в его истории. Ему самому. Филлину будущего.
На смену "How it was and how it be" пришла другая, противоположная по настроению композиция "Love the Sun" группы Kraxx-and-Mall. Теперь речь шла не о мелком ледоколе, последнем в своём роде. Куплеты были не очень выдающиеся, но припевы... Припевы данной песни были сродни высокооктановому топливу в двигателе души Филлина. "And night will newer end, but we're still love the su-u-un!" Его взору представлялась бесконечная вечеринка в бесконечной ночи, пылающий горизонт, разожжённый на углях чужих надежд. Навыки концептуализации не позволяли Филлину облечь весь этот образ в одну единую форму. В итоге ощущение остаётся неуловимым, смазанным, недосягаемым и неописуемым. Впрочем, это не мешает Филлину переслушать композицию раз десять-двадцать. Наоборот, это лишь способствует реиграбельности музыки.
Затем приходит время эмбиента. Горящие уши Филлина не способны более выдерживать ударные, басы и человеческий вокал. Особенно человеческий вокал. Именно от него, как Филлин давно заметил, вызывает "усталость от музыки". К счастью, в плейлисте с эмбиентами нет ничего с вокалом. Даже с обрывками вокальных сэмплов. "Protracted Jorney" сразу навевает атмосферу, как это не очевидно, долгого путешествия. Некий зов гор издали, синтезированные звуки намечают дорожки на небе и грядущий путь. В самом конце трека возникают некие музыкальные ритмы, – то ли предвещающие окончание путешествия, то ли выдают заряд сил вконец выдохшемуся путешественнику. Вслед за "Protracted Jorney" идёт "Double Movement", – не эмбиент, а прямо-таки марш бесшумного кавалерийского полка.
Едва к Филлину в голову пришло это идиотское сравнение, как он вдруг ощутил чьё-то присутствие. Как будто ему смотрели в затылок. Что-то в правом виске Филлина начало сладко пощупывать. Подобные ощущения были чем-то новым. Он вытащил из правого, вечно закрытого кармана куртки, ампулу нейроблокатора и разгрыз её. На вкус вещество было как таящая жвачка с корицей. Время пришло. Затем, быстрым движением вынув из ушей наушники, Филлин обернулся. На протяжении бескрайних болот никого не было. Даже КЛА вдалеке не пролетали. Рядом никого не было. На протяжении десяти километров никого не было. Никаких посторонних звуков. Только скрежет насекомых в траве.
Что-то в увиденном Филлину не нравилось. Какая-то деталь окружения была неправильной. Щекотка в правом виске нарастала. Внимательно оглядевшись вокруг, одинокий странник на болотах заметил исчезновение каких-либо ориентиров. Ориентация была потеряна. Всё вокруг стало однообразным.
– Очень смешно, – высказался Филлин, подёргивая уголками губ. Нейроблокатор начал действовать. Первая ступень психики мистера Каффтана отделилась, позволяя ей дальше уходить в отрыв. Начинался, как его называли, "Юмористический синдром".