Тучи над страной Солнца полностью

В боях погибли лучшие из воинов!

Придётся заключить позорный мир!

Вытирает слезу.

Манко:

Ну хорошо, готов идти я с вами!

Готов идти в заложники к испанцам

Пред ними заступаясь за народ.

Первый старейшина:

Вот хорошо, хозяйство-то в руинах,

С тобой, глядишь, подымется страна!

Второй старейшина мрачно качает головой, не разделяя оптимизма собрата.

Манко и старейшины уходят со сцены, занавес.

Первое действие.

На сцене идут последние приготовления к церемонии коронации. Верховный амаута держит в руках уже заготовленное алое льяуту с золотыми кистями. За стол, за которым должен пировать новоиспечённый Первый Инка, уже усажены мумии правителей, служители расставляют последние блюда. За всей этой суетой наблюдают испанцы, смотрят на неё свысока и обсуждают.

Диего де Альмагро Старший:

Диковинный у сей страны обычай

Живой обязан с мёртвым пировать!

Франсиско Писарро:

Да и живой одной ногой покойник,

Не думаю, что долго проживёт.

Диего де Альмагро Старший:

Тебе не жалко этого мальчишку?

Пока он смирен, лучше пусть живёт.

Франсиско Писарро:

Да у тебя взялась откуда жалость?

Ты вроде бы на бабу не похож!

Диего де Альмагро Старший:

Франсиско, с той проклятой казни,

Никак меня тревога не покинет,

Кто ведает грядущее? Проклятье

Способно наши дни укоротить,

Так что быть может этот мальчик

Переживёт ещё и нас с тобою.

В этот момент на сцену выводят Манко и подводят его к главному амаута. Манко почтительно становится перед ним на колени.

Главный амаута:

Клянёшься ли ты быть достойным предков,

Клянёшься ли, как дед, отец, и прадед --

Державу укреплять, ввести к победам,

Достойно продолжать дела отцов,

Чтобы с ними рядом сесть?

Клянёшься ль жить заботой о народе,

Чтоб не было бы нищих и голодных?

Манко:

Клянусь!

На голову ему надевают льяуту. После чего его подводят к испанцам.

Франсиско Писарро:

Клянёшься ль быть покорным нашей власти

И свято соблюдать наш договор?

Манко(с тоской в голосе):

Клянусь!

После чего его сажают пировать наедине с мумиями. Все остальные, и тавантисуйцы и испанцы, уходят со сцены.

Манко некоторое время ест и пьёт молча, но постепенно выпитое развязывает ему язык, и он начинает говорить сначала потихоньку, а потом всё громче и громче.

Манко:

Сегодня сам себя я опозорил

Не просто ложью, клятвопреступленьем,

И все ведь понимали, что я лгу!

Противоречат клятвы ведь друг другу!

Но всё прошло, как будто так и надо...

(касается своей головы, украшенной льяуту)

Мне золотые кисти как насмешка,

Вдвойне насмешка -- данное мне имя!

Когда бы ведал сын Луны и Солнца,

Как опозорится его потомок,

Едва ли он спустился бы с небес,

И государство наше основал бы!

Отпивает ещё, встаёт и подходит к мумии Пачакути.

Прости меня, мой величайший прадед,

Ты обустроил наше государство,

А мы его профукали бездарно!

И над тобой глумились чужеземцы,

Сорвали талисманы золотые,

Хотя вдвойне бесчестно красть у мёртвых!

Пьёт ещё, подходит к мумии Тупака Юпанки, обнимает её.

Завидовал тебе я в детстве, дед мой,

Что плавал ты за океан, и видел земли,

Которых не увидеть никогда мне,

Мечтал и я увидеть чужеземцев,

И вот пришельцы из чужой страны

Хозяйничают в нашем государстве,

И на святыни руку подымают!

А твой потомок, жалкий и бессильный,

Не в силах чужеземцам помешать!

Затем подходит к мумии Уайна Капака.

Прости, отец мой! Тебя безвременно болезнь скосила,

Ты не увидел нашего позора,

Хотя, быть может, те, кто умер позже,

Сродни гонцам, до вас доносят вести,

И значит, вам известно наше горе...

А может, и грядущее известно?

Иные говорят, что это вы,

Даёте прорицателям прозренье?

Так расскажите то, что меня ждёт!

А если обречён я на бесславье,

Так пусть же чича эта ядом станет

И не увижу завтрашнего для!