-- Я уже объяснил твоему дядюшке, что это чепуха полная. А пишут её... ну для публики специально пишут. Ну, даже если бы они узнали про мою семейную жизнь правду -- ну что у меня только одна жена и это меня вполне устраивает, -- во-первых, это бы европейцам показалось бы скучным, а может, даже и неприятным. Ведь как-то неловко после этого дома терпимости посещать, раз даже государь может жить, не предаваясь чувственным излишествам. Ну а если написать, что я обесчестил сотни женщин, имею всех Дев Солнца без разбора, да и даже до собственных дочерей добрался -- так это обыватели будут читать с интересом и удовольствием, вздыхать и говорить себе: "Как хорошо, что мы живём не при тирании...".
-- Но если бы такое вскрылось, то что бы было?
-- Ну, такое невозможно. У нас, носящих льяуту, вся жизнь на виду друг у друга проходит. Поэтому тайно друг от друга предаваться непотребствам мы не можем.
-- И Инти не может?
-- Разумеется, не может. А у вас там просто в ходу привычное лукавство. Ну, сказали бы прямо, что не любите Инти за исполнение им его прямых обязанностей. Что врагов Тавантисуйю вы считаете героями, а грозу врагов соответственно злодеем. Нет, непременно надо человеку какой-то разврат и непотребства приписать.
-- Допустим, распутство тебе и в самом деле приписали, -- сказал Бертран, -- но как быть с тем, что ты жестоко расправился с каньяри?
-- А почему я с ними расправился, знаешь?
-- Потому что они восстали.
-- А почему они восстали, как ты думаешь?
-- Потому что им было плохо, хуже, чем другим народам под твоей властью, -- ответил Бертран. -- Если бы это было не так, то зачем бы им восставать?
-- Глупости, народ каньяри никто специально не ущемлял, -- ответил Асеро, -- у нас для всех народов равные права и равные обязанности. Но только среди каньяри нашлись такие, которые равными с другими народами быть не пожелали. Набеги им на соседей делать хотелось. Они и подняли восстание, сманив за собой остальных. Ведь у каньяри сильны родственные узы, если троюродный брат восстал, то и ты должен. И что оставалось инкам, кроме как подавить мятежников силой? -- сказав это, Асеро внимательно посмотрел на юношу. На этот разговор он согласился, потому что Бертран ему определенно нравился. Он казался ему более чистым и прямым, чем его высокие покровители, а теперь он ещё более убедился в этом, видя прямые и чуть вызывающие вопросы юноши. Он очень надеялся, что юношу удастся расположить к себе, а через это выведывать планы англичан, а для этого нужно держаться с ним не подчёркивая своё величие, а наоборот, как с другом. Но юноша ему, к сожалению, не доверял, и теперь удалось выяснить, почему.
-- Мне кажется, что силой давить нельзя, -- сказал Бертран, -- никого, никогда. Надо было просто отделиться от них, поставить границу, и пусть живут как хотят.
-- Но ведь, чтобы жить как хотят, им обязательно нужно делать набеги на соседей. Хоть стену построй, всё равно будут границу щупать. К тому же... к тому же они всё равно изначально жили чересполосно с другими народами, стеной от них не отгородишься.
-- А может, всё дело в том, что ты хочешь распространить власть инков на все народы, как завещали тебе твои божественные предки? -- сказал Бертран и посмотрел Первому Инке в глаза.
-- Вопрос в том, что я должен делать, а не в том, чего я сам хочу или не хочу, -- ответил Первый Инка. -- Я должен заботиться о благополучии своего народах. А для этого я должен защитить мирных тавантисуйцев от набегов. Потому необходимо было подавить мятеж каньяри. Но ведь и о каньяри я должен заботиться -- отучить их от дурных привычек к набегам. Когда отучу -- тогда и будет всем хорошо. Как у вас говорят -- волки сыты, овцы целы.
-- А если не получится отучить?
-- Если не получится -- что же, придётся с этим разгребаться моему преемнику. А мне хоть крупной войны и кровопролития не допустить бы.
-- Инка, неужели ты и в самом деле стремишься к этому? К лучшему для своих подданных? А почему ты убил своего соперника в борьбе за престол?
-- Кто тебе сказал, что я убил его? -- ответил Асеро, вздрогнув. -- Я его лишь выслал за пределы Родины. А он, между прочим, изначально хотел убить меня. Если бы ему повезло и меня бы прикончили на следующий день после законного избрания, то вряд ли бы вся Европа плакала обо мне также, как плакала о нём.
-- Что ты убил его -- вся Европа знает. Да, может он тоже был не без греха, но всё-таки его кровь на твоих руках, -- сказал юноша тихо. -- С таким грехом на душе нельзя править, ты должен покинуть свой пост, принять Христа в сердце и провести остаток жизни в покаянии. Я сказал тебе правду. Можешь убить меня за это.
-- Зачем ты говоришь так, зная, что я этого не сделаю? Да, я убил его. Но убил -- защищая свою жизнь, уже одно это меня оправдывает. Хотя куда важнее жизни для меня то, что этот подонок больше никогда не сможет причинить вред моей Родине. Ты когда-нибудь сражался, защищая что-то дорогое для тебя, Бертран?