— Помню такой случай, — вспоминает Иван Иванович. — На третьей батарее раздалась команда: «Снять с орудий щиты!» И это в тот момент, когда на батарею двигались танки и самоходно-артиллерийские установки противника. Огневая дуэль уже началась. Фашистские танки были видны без бинокля. Подбежал я к орудиям, помог подкорректировать огонь, подбодрил пушкарей. По головному танку с фашистской свастикой ударило сразу три орудия. Бронированное чудовище остановилось, клюнуло пушкой вниз, заерзало на месте, развернулось на оставшейся гусенице, как раз подставив бок. Взрыв, и танк загорелся, как свеча. За ним вспыхнул второй, третий…
После этого боя противник оставил на поле 12 подбитых и сожженных танков, шесть самоходных орудий, 14 бронетранспортеров, 56 огневых точек и до 1000 солдат и офицеров. 250 гитлеровцев было взято в плен.
Шел третий год наступления. Двое суток введенная в прорыв танковая бригада, вдребезги расшибая и расшвыривая немецкие подразделения, катилась по польской земле.
Автострада Варшава — Берлин, захламленная полусожженными немецкими броневиками, танками, исковерканными автомашинами, трупами немцев и лошадей, сброшенными в кювет, заметенная липким снегом среднеевропейского января, стонала под гусеницами.
Бригада шла напролом.
Начштаба подполковник Зайцев, мечась то на своей «тридцатьчетверке», то в «виллисе» в боевых порядках бригады, был под впечатлением ожидания недалекой победы. Осунувшийся от бессонницы, с воспаленными глазами, он все же быстро реагировал на любую неожиданность.
У местечка Лисув немцы встретили бригаду контратаками.
От опушки леса ударили вкопанные в землю «фердинанды», а командир второго батальона донес, что атакован полусотней «тигров».
— Ну уж, полусотней! — усмехнулся Зайцев. — Привыкли, что немцы бегут, а тут — по мордам. Передайте: помощи не будет, — повернулся он к радисту. — Пусть держится.
В это время в мегафоне настойчиво забасил голос комбрига.
— Начштаба, — сказал он, — дела швах. Беру роту Болотова, контратакую. Иначе они перережут коммуникации.
— Добро, — сказал Зайцев и помрачнел.
Он знал за комбригом эту неистовую кавалерийскую страсть к атаке. Ни уговоры, ни проработки не помогали. Седой рубака-полковник, полжизни протрубивший в кавалерии, любил танк, как любят коня, любил в танковой войне все то, что было мило еще с гражданской, — ярость атаки, быстротечность схватки, неумолимый напор преследования.
Но вот в этот раз полковник, кажется, был прав: немцы, нанося удар справа, грозили отрезать тылы и зажать бригаду в кольцо. Положение становилось тем более серьезным, что соседей ни слева, ни справа не существовало, и неизвестно было, когда они выйдут на рубежи.
Зайцев прикинул, что он сможет бросить навстречу противнику. В резерве был потрепанный батальон «тридцатьчетверок» и противотанковая батарея на автомобильной тяге.
Он тронул радиста за плечо:
— Спроси, как во втором.
С минуту радист переговаривался с комбатом.
— Немцы атакуют силами двух полков, — доносил комбат. — Несу потери.
— Держись, — сказал Зайцев в мегафон. — Держись, чем хочешь. Хоть голыми руками.
Самым опасным было то, что немцы атаковали с обоих флангов.
«Если комбат-два выдержит, то к ночи мы оправимся, — думал Зайцев. — Комбриг, конечно, немцев не пропустит».
Он поставил свою «тридцатьчетверку» у кювета и, наполовину высунувшись из люка, сквозь мокрую порошу вглядывался в сторону, откуда должны были подойти резервы.
Впереди ухали орудия, изредка наплывал рев наших штурмовиков.
Внезапно загромыхал танк. Высунувшись из башни, перекрывая грохот мотора и гусениц, почернелый лейтенант из разведбата прокричал:
— Товарищ подполковник, принимайте команду: комбриг убит.
