Суть всех последующих слушаний теперь сводилась к одному: следует ли перезагрузить Аллиенту. Михаил чётко различал, кто из членов комиссии принадлежал к какому из домов. Несмотря на то что в обсуждении участвовали и правительственные чиновники, и военные, и гражданские эксперты, линия фронта проходила не по ведомственной принадлежности, а по идеологическим ориентирам, что почти дословно совпадало с корпоративной и политической конъюнктурой.
Это было Михаилу отвратительно. Всё происходящее выглядело как симулякр обсуждения. Решения давно приняты. Вопрос — лишь в том, кто получит контроль над их реализацией.
Как и предсказывал Мэтью, Аллиенту планировалось отключить с целью перезапуска и изменения протокола. К лету комиссия утвердила соответствующее заключение. К осени должна была быть сформирована дорожная карта изменений, а новый год начался бы с масштабного перезапуска.
По своим последствиям всё происходящее было соразмерно изменению Конституции. Но в СМИ это подавалось как незначительный апгрейд — «обновление, соответствующее вызовам современной математической этики».
Шум вокруг Института постепенно утих. Теории заговора рассосались. Общество смирилось с грядущими переменами. Михаил чувствовал, как над его страной и миром сгущается тьма политического заговора — скрытая, уверенная в своей безнаказанности.
Сорок лет назад Аллиента была создана, чтобы ограничить стремление человека к абсолютной власти. Для этого у него отняли власть над машиной сделав ее независимой и децентрализованной, оставив человеку совещательную функцию с правом вето. Теперь всё переворачивалось с ног на голову: люди хотели вернуть себе то, что когда-то добровольно отдали.
Выросло новое поколение — не помнящее войн. И вот война уже стучалась в двери. Михаил чувствовал это как неизбежность, как исход любой тирании. Тирания и война — как тело и его тень.
Но что он мог? Он был маленький человек. Один укол — и он уже никто, ничто, бьющийся в конвульсиях в собственных испражнениях. Эта мысль вертелась в голове, горькая и унизительная. Он чувствовал, как мало значит его сознание в мире, где решения принимают не разумы, а алгоритмы и интересы.
В его душе нарастал протест, и вместе с ним медленно формировался план. Но он больше не ждал спасения, сигнала, знака — всё, что должно было быть сказано, уже прозвучало. Всё, что нужно, у него уже есть.
Он подумал вызвать такси, доехать до магазина инструментов, купить ножовку по металлу, а потом уехать за город и сбежать. Но сразу понял — это глупо. Как и идти на явку, данную Линь, если она вообще ещё актуальна. На всех этапах суда сотрудники Института старались не смотреть друг на друга. Стыд был общим и безымянным, как и страх.
Михаил поехал мириться с Анной. Где-то внутри он чувствовал: она — его ключ к свободе, внутренней и внешней. Он пока не мог очертить весь путь, но знал, что должен сделать этот шаг.
Конечно, он собирался поговорить с матерью Анны. Подумал, не надеть ли подаренный Элен браслет — и не стал. Пусть, если нужно, те, кому нужно, сами поймут его намерения. Это могло было быть на руку.
Михаил хотел дозвониться до Анны и предупредить, но обнаружил себя в чёрном списке по всем каналам связи. Тогда он набрал Элен, но она давно не появлялась в сети — вероятно, была в отъезде. В отчаянии он набрал домашний номер и попал на отца Анны — Николая Орлова.
Он не имел с ним тесного общения и чувствовал замешательство, не зная, что сказать. За почти полгода отношений с Анной он встречался с её отцом всего трижды, и ни разу не вёл долгих разговоров. Похоже, Николай Орлов, узнав о Михаиле больше, так и не воспринял его всерьёз. По крайней мере, так думал об этом Михаил.
Однако отец встретил его тепло, почти радушно. Сказал, что Анна дома и он с радостью примет Михаила в гости. Это неожиданное доброжелательство насторожило — но что поделать, нужно было действовать.
Тем не менее до дома Анны Михаил так и не добрался. На въезде в закрытый квартал городской администрации его уже ждал Скалин — с новым роботом того же типа, что и Вест. Узнаваемая структура корпуса, характерная манера движений, те же линзы глаз. Но в этом был и оттенок другого: что-то в осанке, в походке, в молчаливом напряжении рядом с хозяином — всё это наводило на мысль, что этот экземпляр ещё опаснее прежнего.
Михаил остановился на парковке для гостей и отпустил такси.
— Зря. Я не надолго, — как всегда спокойно, словно ничего не произошло, проговорил Скалин, провожая взглядом уезжающее такси. — Пешком тут не близко. А у дома Анны мне лучше не светиться.
— Ничего, доберусь, — раздражённо ответил Михаил.
— Да не злись ты. Ничего личного. Ты же понимаешь — это просто политика.
Михаил всё понимал, но ему было трудно сдержать гнев и обиду. Их всех полгода таскали по судам и допросам, а Скалина как будто и не существовало. Конечно, он допускал: скорее всего Скалин действительно был связан с разведкой, и его арест принёс бы больше проблем, чем пользы. Вопрос был лишь в том, чьи интересы он на самом деле представляет.