Отсутствие обязанностей, удалённость от прежней жизни и возможность просто быть рядом с Анной казались чем-то невозможным — вроде коротких каникул, которые вдруг оказались бесконечными. Они ложились и просыпались поздно, о всём заботилась София. Михаил часами слушал, как Анна рассуждает о снах, прошлых жизнях и интуиции, а затем они шли гулять — вдоль канала, через крыши, в пустынные скверы за куполами. Михаил ловил себя на том, что улыбается без причины. Его тревога будто сместилась вглубь — он больше не слышал её, только чувствовал, как она дышит где-то в подвале сознания.
Но время, как известно, не терпит одинаковости. Даже самая изысканная пища надоедает, если есть её ежедневно.
Разговоры становились тяжелее. Там, где раньше был смех и случайные философские догадки, теперь всё чаще шумела буря эмоций — Анна устраивала сцены ревности из-за простых взглядов, брошенных мимоходом; демонстрировала молчаливые обиды за неуловимые намёки. Михаилу хватало одного вопроса от любого из друзей, одного взгляда на прохожую, чтобы Анна замкнулась, отвернулась, а вечером заподозрила — будто он снова ускользает.
Прогулки всё чаще заканчивались глухими диалогами о надвигающемся. Михаил будто искал подтверждение своим страхам: война, бунт, слом привычного порядка. Ему чудились знаки в случайных новостях, в цифрах, в архитектуре города. Анна уставала от его негатива и тревоги, которую он на неё проецировал.
Итогом этого взаимного противостояния стало то, что Анна устроилась на работу — редактором в медиаархив, где хранились зачищенные версии истории, — и стала возвращаться всё позже. А Михаил подсел на игры. В конечном итоге их графики жизни так разъехались, что они редко спали вместе и проводили день друг с другом стабильно лишь один-два раза в неделю.
Михаил часами сидел в геймерском кресле и VR-шлеме, проходя уровни в симуляторах выживания и боевых действий, где всё было под его контролем и можно было быть героем — или хотя бы выжить. Его комната всё больше напоминала кокон: разложенные капсулы с пищей, тёплый свет из окна, постоянный гул интерфейса.
Анна всё сильнее уходила в себя, игнорируя окружающий её мир. Её мучили соматические заболевания, а Михаил начал замечать, что она принимает лёгкие антидепрессанты, отпускаемые только по рецепту. На расспросы она отвечала, что это не связано с работой или их отношениями. Просто иногда прошлое догоняет её, и это — только её внутренняя проблема. В чём именно проблема, Михаил не понимал, но ему хватало того, что дело не в нём — иначе он бы уже тонул в воскресшем и всепожирающем чувстве вины перед ней.
Формально связь с Институтом прервалась — он по-прежнему не имел права выходить на контакт с коллегами, и никто не выходил на контакт с ним, но Михаил понимал: его наблюдают. Иногда мать Анны, как бы мимоходом, задавала вопросы о технологиях, с которыми он работал, или наводила справки о его коллегах, что говорило о том, что работа продолжается. За её голосом проступало чьё-то другое присутствие — чужое, но знакомое. Иногда Михаил отвечал уклончиво, иногда давал подробные справки, но всегда стремился закончить разговор как можно быстрее.
Как и заключила комиссия, Аллиента была перезагружена. В один день, без лишнего шума, политический строй трети территории планеты Земля изменился. Но практически никто не понимал этого и жил прежней жизнью. Михаил пытался писать что-то об этом в своих социальных сетях, не нарушая подписки о неразглашении, чтобы обратить внимание людей на проблему, но общество было аполитично. Новые друзья, появившиеся в его жизни благодаря Анне, считали его параноиком или говорили что-то в духе: «Мы обычные люди, что мы можем изменить?», «Думать нужно только о том, на что ты можешь повлиять». Им было невдомёк, что лично он не относился ни к первой, ни ко второй категории, несмотря на то что большую часть времени тратил на компьютерные игры и в последнее время жил на 100 гейтс, перейдя на синтетическую еду.
Война действительно приближалась. Хоть и действовал закон, обязывающий новостные каналы поддерживать минимум две позитивные новости на одну негативную, даже сквозь этот приглушённый фон Михаил различал — контраст. Позитивные сюжеты стали фоновым шумом, а треть, что оставалась, — была черна, как смола. И однажды он понял — он больше не ждёт. Он боится, что всё уже началось, просто никто ему об этом не сказал.
Каждое пробуждение, обычно после обеда, начиналось с новостей. Михаил не включал их специально — они просто звучали, фоновой тревогой, сливаясь с шумом кофемашины и голосом Софии. Он всё реже отличал реальность от интерфейса, но чем больше мир распадался на части, тем больше он цеплялся за эти сухие, автоматизированные сводки. Они казались ему единственным, что ещё держится вместе.