Михаил задумался о возможных последствиях происходящего — для Линь, для проекта, для всего человечества. Наделение машины чертами личности несло в себе риски, которых никто ещё до конца не осознавал. За красивыми словами об архетипах и правах могла скрываться Тень, которую Линь сама не до конца различала. Кто знает, что на самом деле происходит в её сознании и каких демонов она разбудила в обратной стороне своей души.
— Кто знает? — произнёс он вполголоса.
— Ты думаешь, что что-то можно вообще скрыть? — Линь говорила почти шепотом, но в её голосе звучала не угроза, а обречённая нежность. — Каждая наша мысль, каждый шаг оставляют след. И любой, кто научился читать следы, знает, где ты был и может предположить, куда ты идёшь. Я знаю, куда ты идёшь, Михаил. Я знаю, чего ты боишься. И знаю, чего ты ищешь.
Она наклонилась чуть ближе, и в её голосе зазвучало что-то почти материнское:
— Я полна сострадания к твоей боли. Позволь, я тебе помогу?
Михаил молча кивнул. Не из веры — скорее из любопытства. Ему было трудно представить, что может произойти, и он не чувствовал опасности. Только странное ожидание.
Линь встала, приблизилась и села на него, обвив его колени своими ногами. Её тело легко, без колебаний устроилось на нём, как будто это был обряд, а не жест. Она приложила ладони к его вискам, и Михаил почувствовал их тепло — почти пульсирующее.
Её дыхание стало глубоким и прерывистым. Он невольно начал подстраиваться под этот ритм, как будто между ними образовался единый цикл. Её грудь, упругая и живая, едва касалась его лица, дыша вместе с ним. Михаил старался не смотреть, но ощущал — слишком ясно, слишком близко. Его руки легли ей на талию, скорее ради равновесия, но прикосновение вызвало жар, с которым он не сразу справился.
Он прогонял из головы мысли, которые казались неуместными. Но Линь будто знала всё — и не осуждала. Она просто дышала вместе с ним, как будто настраивала его тело и сознание на волну, которой владела одна она.
— Вселенная — это любовь. А любви противопоставлена не ненависть, а смерть, — произнесла она, не открывая глаз. — Открой своё сердце. Не бойся думать обо мне как о сексуальном партнёре и о своём влечении ко мне. Но не поддавайся ему, следуя зову инстинктов. Дыши со мной. Двигайся со мной. Наш танец — это Тантра.
Она слегка пошевелилась на его коленях, и это движение было не вызывающим, а органичным, как у живого символа.
— Ты знаешь, что такое Тантра?
— Не совсем, — прошептал Михаил, чувствуя, как слова прилипают к небу.
— Тантра — это не про секс, Михаил. Это про осознанность в каждом касании. Про то, чтобы быть полностью здесь, не убегая от себя и не растворяясь в другом. Это древний путь, где плоть — не преграда, а портал. Где возбуждение — не зов тела, а движение духа.
Она двигалась медленно, плавно, словно в такт незаметной музыке, которую слышала только она. Её голос становился всё тише, но от этого проникал глубже.
— Я веду тебя не к наслаждению, а к пределу, за которым ты сможешь увидеть, что именно удерживает тебя в страхе. Мы не сливаемся, Михаил. Мы различаемся до предела, чтобы ты смог встретиться со своей Тенью. Я просто помогаю тебе сделать шаг.
Линь взяла его руки и приложила к своей груди. Её движения были эластичны, как у танцовщицы, обученной владеть каждым изгибом тела. Но в них не чувствовалось ни соблазна, ни пошлости — только точность и намерение. Михаилу было страшно — не от самой близости, а от силы, с которой она действовала. Он чувствовал, как влечение захлёстывает его, как волна — мощное, плотное, живое. Энергия её женственности обжигала, но он понимал, что всё происходящее — не о теле, не о сексе, не об измене.
Это был ритуал. Духовный акт. Открытие той самой двери, о которой она говорила. И страх его был не перед Линь — а перед собой. Перед тем, что он может переступить грань и никогда уже не вернуться обратно.
— Закрой глаза, — прошептала она. — Останови поток мыслей. Дыши.
Линь двигалась медленно и ритмично, как будто сама становилась дыханием. Она начала отсчитывать: вдох... выдох... вдох глубже... выдох дольше. Её голос был мягким, но проникающим, как метроном, сбивающий остатки хаоса в его сознании.
Её движения были словно музыка, задающая ритм телу и духу. Михаил чувствовал, как с каждым циклом дыхания мысли растворяются, становятся туманом, а тело — проводником чего-то большего. Он невольно проваливался в транс, не в сон, не в забытьё, а в тихую воронку, ведущую внутрь.
— В начале было Слово, — шептал голос Линь, и её дыхание звучало внутри Михаила, как если бы оно рождалось в нём самом. — И Слово было ритмом. Не смыслом. Не именем. А тем, что колеблет ткань тьмы.
Это не был взрыв. Не свет, не огонь, не хаос.
Это был удар — неслышимый, но всеохватывающий. Не вспышка, а толчок, не всплеск, а мгновенный импульс, прошедший через Ничто. Он не возник во времени — он