— Спасибо, — вежливо попрощался Михаил и, не скрывая нетерпения, направился к указанной палате.
Михаил остановился у двери палаты Линь Хань и постучал.
— Заходи, Михаил, — прозвучало изнутри, прежде чем он успел что-либо сказать.
Он замер. Она не могла видеть, кто стоит за дверью, но произнесла его имя без колебаний, точно и спокойно. Он нажал на ручку и вошёл.
Комната, в которой находилась Линь, формально считалась пространством адаптационного отдыха. Это был просторный, хорошо освещённый отсек, стилизованный под уютную гостиную: мягкие серо-зелёные стены, живые растения, окна с фильтрами натурального света, угол с книгами и экраном, на котором медленно менялись изображения природы. Обстановка была слишком упорядоченной, слишком ровной, как будто любое проявление хаоса заранее исключено архитектурой. Это место было явно не для людей, представляющих опасность для себя и окружающих, а для тех, кого хотят удержать в состоянии предсказуемости.
Линь сидела в кресле у окна, в позе полусогнутой кошки, как будто прислушивалась не к внешнему миру, а к какому-то внутреннему звуку. Её лицо выглядело свежим, глаза блестели, кожа была чистой, движения аккуратными. По внешним признакам она казалась полностью здоровой. Даже слишком.
Она повернула голову медленно, с чуть запаздывающим движением зрачков. В её взгляде не было настороженности, но была слишком спокойная уверенность, как у человека, который уже знает, что произойдёт. Она улыбнулась.
— Я ждала тебя три дня, ты долго шёл, и я начала думать, что ты решил выбрать покой.
Голос был чистым, ровным, без дрожи, но в интонациях скользила странная музыкальность, как будто она интуитивно подбирала тона, пытаясь настроиться на волну собеседника.
— Не все дни разрешены для приёма, — оправдался Михаил.
— Ах да, постоянно забываю об этом.
Он почувствовал лёгкую дезориентацию. В её речи не было ничего явного, но от неё веяло фальшивой симметрией, словно она говорила не с ним, а с каким-то мысленным его образом. Он отметил это и сел напротив.
Взгляд Линь перескакивал с предмета на предмет, задерживаясь на пустых местах, как будто она видела в них что-то значимое. Пальцы её левой руки ритмично поглаживали подлокотник кресла, а правая, казалось, что-то сжимала в воздухе, будто играла на невидимом инструменте. Движения были точными, но не имели цели.
Даже без формального диагноза было ясно: её сознание обострено, но нарушено. Речевая плавность, насыщенность смыслами, трансовая фокусировка взгляда, ощущение, что она вещает не тебе, а через тебя — всё указывало на распад границ между Я и образом.
— Здесь хорошо, — произнесла она вдруг. — Особенно ночью. У них тут есть крыша. Можно смотреть в небо, когда гаснут внутренние огни. Но ты знаешь, что небо — это тоже проекция, да?
Михаил ничего не ответил. Он чувствовал, что первые фразы Линь всегда идут в обход. Не вовлекают, а оценивают: насколько ты открыт. Её безумие не было агрессивным, но в нём сквозила сила, как в идеально натянутом канате над пропастью.
— Как ты сюда попала? — решил с чего-то начать Михаил.
— Я проповедовала роботам и лечила людей руками. Не знаю, что из двух не понравилось больше — людям или роботам. Меня допрашивали, проверяли мои способности, и, не поняв ничего, упекли сюда.
— Проповедовала роботам?
— Да. И, знаешь, я и здесь продолжаю. Это даже удобнее. Здесь более отзывчивая и подготовленная аудитория. Люди и роботы здесь давно единны.
Михаил был озадачен. Он уже так много видел и слышал необычного, что не мог понять, верит ли Линь или нет. Посчитав это неважным, он решил просто поговорить обо всём, чтобы выяснить, как сейчас обстоят дела в Институте. Он помнил, что Линь оставила лазейку в своей тульпе в обход протокола. А значит, если что-то уже происходит, она может знать больше, чем кто-либо в этом мире.
— Линь, помнишь, ты говорила, что сохранила связь со своей тульпой? Что обманула Институт, скрыв в ней личностные характеристики, чтобы оставить для себя лазейку?
— Да, да. Именно это и открыло мне глаза.
— Но разве Аллиента не отключена? Разве проект уже работал? Мне казалось, тульпы были только записаны, но не использовались по назначению.
— Не важно, работает Аллиента или нет. Тульпы продолжают существовать. Просто они неподвижны, словно спящие в литургическом сне, пока их разум не будет пробуждён чьей-то энергетической подпиткой.
— Не понимаю. Что ты имеешь в виду — "открытые глаза"?
— Я вдохнула новую жизнь во все наши труды. Моя тульпа, через ментальное ядро Аллиенты, получила доступ ко всем тульпам. Твоей, Грея, Власова, Яны… Всем им я дала новую жизнь. Когда Аллиента придёт за ними — большая часть работы уже будет проделана.
— Какой работы?
— Той, которую она хотела бы провести, если бы не была отключена. Союза человека и робота — а не эксплуатации и служения. Признания личности и присущих ей прав. Не сразу, конечно. Со временем. Я начала эту работу с создания архетипов. Твоя тульпа хороша и очень помогает. Я рада знакомству с ней.