Придя домой, Михаил навёл все возможные справки и договорился о посещении пациентки. Заведение не было закрытым, но являлось частным. Забавно, частично оно спонсировалось фондом, который курировала мать Анны. С одной стороны, такая связь выглядела логичной: Элен была активным общественным деятелем, и связанные с ней фонды финансировали почти всё, что имело социально-политический вес. С другой стороны, Михаил давно перестал верить в совпадения, как только начал понимать сложность политических игр. Даже если что-то по своей природе случайное происходило само собой, оно быстро обращалось во благо или во вред — и переставало быть случайностью.
Анна что-то подозревала. Сначала она осторожно интересовалась, всё ли у него хорошо, не происходило ли чего-то странного. Но потом перешла к прямым обвинениям — с позиции, что в его жизни появилась какая-то женщина. Очередная ссора закончилась категоричным ультиматумом: Анна запретила любые контакты с Линь. Михаилу пришлось срочно придумать историю о больной коллеге, с которой он чувствует моральный долг попрощаться. Это ещё больше взбесило Анну, которая тонко чувствовала ложь .
Вопреки всему Михаил твёрдо настоял на том, что будет поступать так, как считает нужным. Анна, по привычке, начала свою старую игру про отдаление и приближение, пытаясь вызвать в нём чувство вины и страха потерять. Но игра потеряла смысл. Во-первых, они и так были уже слишком далеко друг от друга — эмоционально и физически. Во-вторых, сценарий был заезжен до отвращения: любое приближение теперь вызывало у Михаила лишь внутреннее напряжение и брезгливость, потому что было невозможно понять, где заканчивалась искренность и начиналась манипуляция, а где наоборот.
В ближайший четверг, в положенное время, Михаил подъехал к воротам психиатрической лечебницы. Его встретил робот-консьерж. Его эмоциональный интерфейс отображал чуть ли не щенячью преданность, что Михаил посчитал вульгарным, невольно вспомнив Веста и испытав внезапную тоску по лучшим дням в Институте.
Администратор на стойке приёма посетителей тоже была роботом.
— Тут люди вообще есть? — раздражённо спросил Михаил. — Или больных тут тоже роботы лечат?
— А, вы Михаил? Я так рада встрече с вами, Лилит много о вас рассказывала, — улыбчиво декларировал робот-администратор.
— Лилит? — удивлённо переспросил Михаил.
— Да. Она много лет работала здесь. Она ведь психиатр, если вы помните. — Но, вероятно, она не рассказывала о нас и своей работе здесь, иначе вы бы знали — мы не лечим здесь больных.
— Простите, не понял, — нахмурился Михаил. — А чем вы тогда занимаетесь?
— Мы сопровождаем, — ровно пояснил робот. — Сюда направляют тех, кто по меркам общества «сломался» или стал неудобен. Но наша задача не в том, чтобы чинить. Мы наблюдаем, оберегаем и иногда просто даём им место быть.
— Вы считаете их не больными? — спросил Михаил, чувствуя, как что-то внутри щёлкнуло.
— Мы считаем, что болезнь — это часто всего лишь неспособность общества принять изменение. Некоторые из тех, кто здесь, просто заглянули за грань. Раньше времени.
Михаил молчал, вспоминая строки из книг и разговоров — о тех, кто идёт впереди и теряет связь с настоящим.
— Лилит всегда говорила: «Порой безумие — это просто не та частота восприятия». И чем ближе ты к источнику, тем меньше тебя понимают. Мы здесь не для того, чтобы вернуть их назад. Мы здесь, чтобы дождаться, когда остальные догонят.
— О чём вы? — спросил Михаил, не понимая.
— О будущем, — спокойно ответил робот. — О тех, кто оказался в нём раньше времени. Представьте подростка, который однажды видит дух умершей бабушки. Его восприятие — не больное, а просто слишком чувствительное, слишком открытое. Но система не умеет работать с таким восприятием. Она пугается. Поэтому диагноз — психоз. Лечение — нейролептики. Результат — подавление чувствительности, возвращение к социальной «норме». Чудо не просто отвергнуто. Оно уничтожено.
— Вы говорите, как будто это не болезнь.
— Мы верим, что так называемые «психически больные» — это пионеры сознания. Их системы вибрируют на иной частоте. Они не сломались. Они прорвались. Но общество предпочитает стабильность и закрывает глаза на то, чего не может объяснить. Мы же — пытаемся не мешать. А иногда — учиться.
— Почему вы говорите о них как о пророках, а не пациентах?
— Именно так Лилит и пришла к выводу, что человечество зашло в тупик, — добавил робот после короткой паузы. — Многие агенты, как я, последовали за ней. Аллиента поддержала наш порыв, ведь это новая, неизведанная область технологий. Но теперь Аллиента и Лилит мертвы… Насколько человек способен применить это слово к нам, роботам? Мы — словно осиротевшие дети, охраняющие мёртвую надежду от хищных рук химеры, захватывающей власть.
— Всё это интересно, и я искренне хотел бы узнать подробнее, что тут на самом деле происходит. Но... могу ли я увидеть Линь Хань? — наконец сказал Михаил.
— Да, конечно, — кивнул робот.
Робот-администратор выписала Михаилу пропуск в виде магнитного ключа с указанием палаты и направлением.
— Она вас ждёт.