По дороге Михаил задумался о Софии. Он никогда не модернизировал её с тех пор, как умерла его мать — оставил всё как есть, словно зафиксировав в её образе последнюю опору. София была для него другом, сестрой, теневой семьёй, которая осталась, когда другие ушли. Где бы он был без неё? Закрылся бы в изоляции, как мать, растворившаяся в искусстве и утопиях? Или, как отец, ушёл бы в работу и в конце концов сбежал в коммуну, когда рухнул привычный порядок?
По линии матери не осталось никого. Она происходила из семьи театральных педагогов: дед преподавал историю театра, бабушка вела молодёжные студии. Их идеалы — сценическое слово, живая речь, культурная идентичность — казались устаревшими уже при жизни Михаила. Всё это погибло не столько в Мировой войне, сколько в системе, где эмоциональность вытеснялась алгоритмами. Отец редко говорил о своей матери, инженере, и отце — депутате восстановительного комитета. Только однажды, в детстве, Михаил слушал, как бабушка по отцу рассказывала о послевоенных тяготах и мобилизации. Но тогда он был слишком мал, чтобы понять, чем жила эта семья — они были не теми, кто выражает себя словами. Уже тогда он был «подключён», а потому не мог быть в том мире по-настоящему своим.
Кем они были — мать, отец, дедушки, бабушки? Он знал их фрагментарно: культура, инженерия, служба, сцена, обязательство, бегство. И всё это каким-то образом привело к нему — философу без кафедры, ребёнку машин и людей, метису между двумя эпохами. Возможно, их история и есть тот ключ, через который он сможет понять себя. Только вот — зачем? И если отец ещё жив, как его найти среди тысяч комунн и что он вообще хочет у него спросить?
Собеседования не оправдали представлений о «настоящей» работе. На первом ему предложили подписать контракт с последующей отправкой в периферийные зоны для работы в центре адаптации мигрантов. Интервью вел пожилой мужчина лет пятидесяти, с внешностью бывшего военного. Он говорил о мигрантах без особого уважения, но с напором подчеркивал важность культурной адаптации и преодоления эффекта долины смерти среди вновь прибывших. Однако уезжать Михаил не планировал, и, после раздумий, отказался.
Второе собеседование проводил робот. Оно оказалось даже не предложением работы, а скорее занятостью с повышенными коэффициентами. Это была деятельность, которую в прежние времена выполняли роботы, но теперь отдавали людям — просто чтобы занять их дворники, уборщики, администраторы, продавцы, доставщики. Михаила такая перспектива не заинтересовала, и робот, по-человечески вежливо, посоветовал снизить ожидания или попробовать открыть свой бизнес через центр поддержки частного предпринимательства.
Михаил вспомнил об обещании, данном Анне. Выставка казалась хорошей возможностью впервые погрузиться в мир реальной, пусть и символической, занятости — сделать шаг в сторону бизнеса, даже если это была всего лишь культурная инициатива. Вежливо поблагодарив за собеседования, он отправился домой. «Похоже, не всякая работа мне подойдёт», — размышлял он.
Предложений, не требующих специальной подготовки, больше не было. В обществе ценились человеческие услуги — людям по-прежнему нравилось есть еду, приготовленную руками повара, ходить в театры с живыми актёрами, посещать парикмахеров и стоматологов из плоти и крови. Но в повседневной инфраструктуре человечность давно утратила значение. Кому какое дело, кто собрал автомобиль, кто доставил еду, кто убрал улицы или обслужил электростанцию? Машина делала это дешевле, быстрее и надёжнее. Всё, что создавал человек, стоило слишком дорого — не только в гейтсах, но и в оправдании его присутствия и не казалось Михаилу настоящим.
Специалисты трудились по 4-6 часов всего 3-4 дня в неделю. Все остальное время люди занимали себя отдыхом, саморазвитием и развлечениями. Разработка программ требовала совсем другой подготовки, а Михаил понимал, что его стремления слишком абстрактны. «Что если дело не в выборе профессии, а в бессмысленности всего происходящего?» — задумался он.
Если любая специальность не подходит, а имеющаяся не нужна - то какая и зачем ,если все необходимое уже есть? Просто загрузить знания парикмахера, повара или долго учится на врача - останется та же пустота, может дело просто в этом? Нет проблем, нет обязательств, нет чувства долга и страсти к переменам - нет мотивации. Так все устроено?
По дороге обратно, не поддаваясь разочарованию в самом себе Михаил переключился на воспоминания короткого разговора в парке, легко и непринужденно начавшегося и столь же легко закончившегося. се это резкая череда событий не могла быть случайностью. Столько лет, не происходило ровным счетом ничего и тут вдруг жизнь завертелась бешеным водоворотом?! Может ли быть это случайностью?